Багряный рассвет - Элеонора Гильм

– От бесов дар? От нечистого, верно, батюшка?

Она так и не дождалась ответа. Ужели все страшно?

– Матушка моя знахаркой была… И есть знахарка. Травами лечит, заговорами. Сны вещие видит. Отец Варфоломей, боюсь я…

– Чего боишься, голубушка?

– Всего боюсь, – ответила Сусанна и поняла: правда.

Рассказавши все, открывши всю душу, услыхала от батюшки то, чего и не ждала.

– Отчего решила ты, голубушка, что дар твой – от нечистого? Все в руце Божьей, и все, что на сердце наше приходит, на ум наш – все от Него. Нет в том зла или греха… Знаю, что женка ты добрая. И во вдовстве не бесчестишь себя. Молись за упокой души мужа своего. Все в воле Господа.

– А ежели, а вдруг… Он будто живой снится?

– Молись, в том отыщешь силу и крепость, – сказал отец Варфоломей и вздохнул.

Сразу понятно стало, как устал он – человек, не батюшка – от сбивчивых просьб, глупых речей всех, кто шел к нему за отпущением грехов. И совсем по-свойски он попросил:

– Иди, дочка, домой, к детям своим. Молись да их приучай к слову Божьему.

Поцеловала руку его и поблагодарила – словно отца родного.

Выйдя из церкви, Сусанна ощутила, что будто дышать ей стало легче. Не проклята. Не отмечена бесами. Дар от Господа.

«От Господа!» – молвила она. И незнакомая старуха, что шла чуть поодаль, сначала поглядела на нее, дивясь, а потом еле заметно улыбнулась.

– А как же, все от Него.

Сухонькая, маленькая, она сказала и свернула в переулок, хотя Сусанне отчего-то захотелось подойти к ней и перемолвиться еще хоть парой слов.

* * *

Бывает же так – чего хотел, о чем шептал с закрытыми глазами, взяло да сбылось.

Мешал ему старший братец, ой как мешал. Всякий тыкал ему: «Ты обалдуй, а старший братец твой… Петр то, Петр се!»

Семьянин добрый, отец двух сынков – даром что один из них Ромахин. А женка… У него, Ромахи, украдена!

Петр десятник. Все уважают его. Будто апостол Петр, а не обычная казачья рожа.

А как он там, на Чанах, рубил ворогов, как зашел в ту воду – словно бы и не боялся ничего, будто верил в неуязвимость свою, в бессмертие!..

Ромаха помнил. Хотел бы забыть, а помнил…

Товарищи с братнина десятка донимали его долго. Оводы – и те спокойней.

– Порубили Петра? А ежели уцелел чудом? Мог ведь, а? – беспокоился Афоня. А почему, неведомо. Он ведь в выигрыше: десятником при Петре бы никогда не стал, недотягивал.

– Отчего ты Петру не подсобил? Видел, что на него враг идет. Отчего стоял да глядел? – рычал Богдашка. Мал щенок, да зубаст. – Он тебе помогал всегда… От смерти спасал. Весь Тобольск знает, как тебя съесть хотели, а Петр заступился. А ты!.. Отчего стоял?!

Да, стоял. Мог бы ответить ворогам, прикрыть спину братцу, а он с места сдвинуться не мог, будто путами руки да ноги стянули.

Ужели струсил?

Ослабел?

Обезумел от жары, от схватки, бесконечной, страшной, когда неясно было, удастся ли одолеть татарву или пасть там же, на берегу проклятого соленого озера, без вести да без чести?

А может, понял, что меч басурманский освободит его от вечного соперника, от ворога, что хуже Кучума?

Нет, не было такого…

А как было – Бог весть.

Он пожевал горького зелья и сплюнул.

Устал после долгого дня. Сначала Афонин десяток собирал снопы с пашенных в государевы амбары, ловил беглых литвинов, что утекли с Панина бугра и грабили деревни Рождественского погоста. А потом Ромаха – уже безо всякого десятка – рубил дрова на подворье Петра, верней, вдовы его, да не разгибая спины.

Оголодал, словно пес бездомный. Озлился на все – стылую непогодь, жизнь свою поганую – уж сколько лет, а все спит в караульне…

– Ты иди к столу, Роман. Я щец сварила, отведай.

Она сверкнула из-под темного убруса синими своими глазами, махнула длинным рукавом – и верно, накрыла стол, застелила скатертью, словно дорогому гостю.

Хлеб был мягок, словно бабья грудь. Щи наваристые, с мясцом да щавелем, заправлены сметаной да с яйцом вареным – так есть бы всякий вечер!

Сусанка присела напротив, подперла рукой щеку, да не на Ромаху любовалась, глядела куда-то мимо.

Детишки крутились рядом, у печи. Тимошка, славный его сынок, опять бедокурил: вздумал здоровенного усатого кота впрячь, словно лошадь, в махонькие санки, смастеренные для Петровой дочки. Грохот, крики, визг девчонки, шипение кота… Петр давно бы прикрикнул, а они, Ромаха с Сусанкой, сидели молча, словно им до того и не было дела.

– Ежели обижает кто тебя иль детишек… Иль беда какая… Помочь надобно, не молчи, – сказал он наконец после сытой отрыжки, вытерев рукавом рот. – Знают, что я тебя в обиду не дам, потому…

Он не смог закончить это «потому». Петрова вдова так глянула на него, что ежели бы не доел, так кусок застрял поперек горла.

– Ежели можешь подсобить мне, благодарна. А о большем и не думай.

Детвора угомонилась сразу. Только что орали – и тут же затихли, забились по углам, сразу учуяв, что разговор идет серьезный, важный для всех.

Сусанна уставилась на Ромаху так, словно дырку прожечь хотела. Не синие глаза у нее, темные, злые. От слез, что ль, такими стали? Столько убивалась по мужу своему проклятому, что исхудала даже, постарела. Вон, совсем под одежой ничего нет. Зачем надобна ему худющая да неласковая вдова? Ужели он, Ромаха, другой не сыщет?..

– Мож, глядишь на меня да думаешь, отчего не я там, у озера лежу, да? – Голос его сорвался, стал каким-то высоким, звонким – таким не говаривал с юности.

Отчего глупая такая? Он здесь, живой, полный сил! Только молви – и защитит, и приголубит. Зачем ей Петр? То ли мертвый, то ли…

Он ощутил, как кто-то встал за его спиной, пригрелся, обхватил ручонками. Обернулся, увидал сынка, крепко прижал его к себе.

– Вовсе я так не думаю. – Вдова братца даже улыбнулась. Горько, да не зло. – Всякому свой крест нести. Петру – Петров, мне – свой, тебе – свой. Я ватрушек испекла, будешь?

Он не осмелился возразить. Жевал те ватрушки, они казались безвкусными, запивал их мятным квасом и, боясь молчания, говорил все о пустом – про подати, беглых ссыльных и Богдашку, что сегодня осрамился – стрелял в беглого и не попал.

Когда он уходил из Петровой избы, дети уже спали. Сусанна сидела за прялкой и тихонько