Багряный рассвет - Элеонора Гильм

Внезапно отворилась дверь, безо всякого стука – так и надобно являться к столу, где поминают.

– Всем здравия… Уж простите, ежели не вовремя… Сусанна Степановна!

Она сквозь туман, живший в голове, увидала Никифора Бошлы. Удивилась, чего ему надобно, ведь не знаком был с Петром. Но благодарно кивнула, молвила что-то, позвала к столу.

Казаки косились на гостя в дорогом кафтане. Ромаха сказал Тараске что-то неясное на ухо, мелькнуло «жених», тот залился диким, неуместным смехом. И не мог угомониться, пока Афоня не шикнул на них.

Бабы, казачьи женки суетились, убирали кости да обгрызенные корки, ставили новые блюда с яствами, кувшины с медовухой. А Сусанна словно барыня сидела – так решила Домна, добрая подруга.

– Помощь надобна будет, проси, – молвил Никифор.

Грохот перебил его слова, брызги полетели во все стороны, особенно на богатого гостя. А следом запричитала Евся: «Какая неуклюжая». Бабы принялись утешать ее.

– Всегда рад услужить… – продолжал Никифор, спокойно отряхивая брызги с кафтана, шитого серебром.

Сусанна отчего-то вспомнила, как муж настойчиво предупреждал: «Слухи про него дурные идут по городу». Как ревновал тогда Петр, как ярился… Она тряхнула головой, чтобы отогнать прилипчивые воспоминания, а Ромаха, решив, что хозяйка отказывается от назойливой заботы чужака, молвил:

– И без того есть кому позаботиться о вдове Петра Страхолюда.

Никифор усмехнулся, но остался за столом. Он посидел недолго – лишь чтобы поднять ковш за почившего. Ушел, вновь молвив хозяйке про помощь свою и расположение. Будто бы нарочно позорил Сусанну – а ей до того дела не было. Все глядела на мужнино место под иконами, на блюдо с кутьей, на ложку – и будто чего ждала.

Дальше все шло спокойно, как заведено.

Кивали стрижеными головами казаки из Петрова десятка и другие его товарищи – иных знала только по лицу – и говорили немало хорошего. Поминали, как честен был, как храбр Петр Страхолюд. Скольких спас он, скольким дал верный совет.

– А Прокофий, боярский сын, отчего ж не явился, – сказал на прощание кто-то из казаков, словно нельзя было помянуть почившего где-то в ином доме. Скорбь-то в сердце.

И только о том молвили, как в избу Сусанны, пригнув косматую голову, зашел Прокофий Войтов, боярский сын – его видала только издали, знала, что муж его уважает… «Уважал», – подумала Сусанна и громко выдохнула – лишь бы не залиться горючими слезами.

Прокофий сел к столу, отведал кутьи и блинов, выпил медовухи, отказавшись от хлебного вина, и, вставши, молвил:

– Добрым воином был Петр Страхолюд, всякому пример… Ты, женка, гордись им, в чести воспитывай сынков.

Он махнул короткопалой рукой на ребятишек, прижавшихся к печке.

– Подрастут, станут казаками. Глядишь, вместе успеем на ворогов сходить. Да и вот еще… Ежели в чем нужда будет, приходи.

Сусанна поклонилась, молвила благодарственные слова. А когда Прокофий вскоре засобирался в Кремль, не жалела о том. Ей вовсе не хотелось думать, как будет она провожать в поход сынков, тревожиться и лить слезы о них… Так растравила себя, что попросила прощения у гостей, вышла на холодный воздух, прогоняя тоску и страх перед грядущим.

Кто-то обнял ее за плечи – увидала, рядом Домна и Богдан, верные друзья.

* * *

Допили-доели. Иные служилые, выходя, еле стояли на ногах, горланили вовсе не поминальные песни, развеселые – а иначе не бывает.

Ромаха остался последним. Он ерошил волосы своему сынку, Тимошке, и Фомушке, толковал о чем-то с ними, словно со взрослыми, позволил Полюшке взобраться на колени – в младшем отцовом братце она искала защиты и утешения. За одно это Сусанна готова была простить родичу прошлые грехи.

– Спасибо тебе за хлеб, соль. Пойду.

Изменился он, серьезным стал, сильным, думала Сусанна. Ни одного пустого слова, ни одного намека или неподобающего взгляда за эти месяцы.

Ромаха медленно натягивал кафтан – нового сукна, багряный, но с огромной дырой под мышкой. И так несуразна была эта прореха, что Сусанна забрала у него кафтан, велела посидеть с детишками. Отыскав в сундуке яркие лоскуты, принялась штопать, напевая что-то про добра молодца.

Когда алые заплатки поселились под обоими рукавами, она протянула Ромахе кафтан и молвила:

– Теперь иди.

Он послушно оделся. У самого порога вдруг спросил:

– Ежели потом, когда минет время… Будешь?.. Ты да я?

И беспомощно умолк.

Сусанна подошла к столу, где было убрано все оставшееся после празднества. Все, кроме одного: миски с варевом, ложки и канопки у красного угла – там, где должен был сидеть Петр.

– Не ведаю, – сказала она и взяла в руки ложку.

Эх, ежели бы та могла сохранить тепло мужниных пальцев. А так холодна и равнодушна…

– Иди, Ромаха. Добрых тебе снов.

Тем вечером Сусанна пела колыбельную деткам своим, словно стали они малыми, скребла миски и горшки. Не плакала, только глядела сухими глазами на лик апостола Петра.

Муж мертв.

Как камни тонут, так он ушел на дно – озерное, илистое, чужое.

Не воскреснет он.

Не вернется к любимой семье.

Ей, дочери Степана Строганова, вдове Петра Страхолюда, надо жить дальше: растить детей, вести хозяйство, каждое утро встречать солнце и просить Богородицу о заступничестве.

И верить: счастье однажды вернется в ее дом.

Эпилог

Здесь, в глубокой яме, холод был особенным, пробирающим до самых костей, невыносимым – словно в аду, на самом его дне. Стены темницы были сложены из камня и песка, полом служили те же камни, присыпанные снегом. Белая овечья шкура, изъеденная жуками, служила единственной его защитой от холода. Узник часто сбрасывал ее, вставал на колени и обращался к небу, что виднелось через решетку. Чужое, равнодушное, оно давило. Даже свет, проникавший сюда, казался серым и убогим, лишенный целительного сияния, присущего лучам сибирского светила.

Заскрипела решетка. Света в яме стало больше, и узник сощурился.

Раздались резкие выкрики – кажется, они содержали что-то оскорбительное. Смысла их постичь не мог. Оставался невозмутим и тем раздражал своих яростных стражей.

Единственное, что пока было ему доступно – молитва, спокойствие и желание выжить.

Веревка с небольшим свертком медленно опускалась в яму, иногда подпрыгивая, будто стражники забавлялись там, наверху, и дергали ее. Узник выпрямился и стал ждать. Его кормили лишь раз в три-четыре дня – точно знать не мог, потерявши счет дням и седмицам. Утроба – глупая, ненасытная – требовала пищи, как ее ни увещевал.

Сверток почти добрался до него. Узник протянул руку, поморщился – дыра в груди, с трудом затянувшаяся в холоде и сырости,