Багряный рассвет - Элеонора Гильм

class="p1">Что тут ответишь? Муж появлялся на Курбатовом подворье, приносил жалованье, проведывал детей, сквозь зубы говорил с женкой и опять исчезал. Ночевал он в кремле, в башне, отведенной служилым с Подгорья, что остались без крыши над головой. Словно здесь, на чужом подворье, что-то оскорбляло его.

Она поежилась.

Богородица, помоги смягчить Страхолюда.

* * *

– Все открыли, чтобы ветер просушил да солнце обогрело. Несколько деньков – и домой. И мы, и наши макитрушки.

Афоня осклабился и стукнул каблуком по крепостной стене. От бревна полетела щепа, а Петр только возмущенно качнул головой. Стены Тобольска ветшали, проседали, источенные дождями, снегами и жучком, воевода – уж не первый – раз за разом писал в Москву грамотку с просьбой о подмоге, а ему всякий раз отвечали из Сибирского приказа: в казне денег нет.

– Верно ли то? – Друг сплетничал не меньше бабы. – Женка твоя отцу писала, чтобы забрал ее да детишек.

Петр только качнул головой и ничего не ответил.

* * *

– К воеводе велено.

Стрелец – молодой, со стрижеными усами и щеголеватой бородкой – неожиданно подмигнул и качнул головой, мол, иди за мной.

В покоях тобольского воеводы Петру бывать приходилось. Рассказывал про ясак, про земли, кои видел, и нагоняй получал за людей своих, ежели высшему в городе лицу захотелось самолично молвить о том десятнику.

– Заходи. – Воевода кивнул ему, а сам глядел в окошко, словно было там что удивительное.

Петр поклонился и замер. Рука его сжала в кармане портов вервицу – не из страха, а скорее по привычке. Воевода дозволил ему сесть на лавку, крытую рогожкой да подбитую куделью, велел прислужнику налить сбитня: «Давай лучшего».

Алексей Никитич был в простой рубахе, домашнем кафтане, лохмат и замучен. Он что-то разглядывал в окне, составленном из лучшей, прозрачной слюды.

– Ежели приставить к мальчонке татар, наших, крещеных, лучше будет? – Воевода наконец оторвался от окна.

– О том ведаю мало… Но, поди, с сородичами проще.

– Твой казак… как его?

– Богдашка?

– Он самый. Лечит татарчонка… Требует ему света да еды татарской. Молодой казак, настойчивый.

По голосу было ясно: воевода доволен.

– Якимку да Ивашку хочу взять из твоих для охраны… Что скажешь про них?

– Худого не скажу. Только… – Петр замялся, упомнив, как Якимка отстал в татарских землях и пропал на две ночи.

– Али неверность какая в них?

– Не подводили меня.

Воевода сказывал о том, что отправит десяток Петра за хлебом, спрашивал вновь про Азима и местных татар, тер переносицу так, что было ясно – болит головушка от дел сибирских, запутанных, сложных. И некому облегчить его маету.

Посреди разговора кто-то тихонько постучал в дверь. Лицо воеводы неожиданно осветила улыбка. Петр оглянулся, увидал бабу в богатой одеже, высокую, дородную. Лицом пригожа, да в подметки не годится Сусанне.

Воевода для вида нахмурил брови – слыханное ли дело, отвлекать от государственных дел.

– Не сердись, Алексей Никитич, – молвила она. Поклонилась мужу, махнула рукой, разрешая прислужнице внести яства.

Петр попросил дозволения покинуть покои, но все ж услышал то, что не предназначалось для его ушей: «Сокол мой, откушай».

4. Вернулись

Семья ждала возвращения в родную избу.

Мальчонки, уставши от чужого подворья, от уклада, что отличался от привычного, при всякой встрече канючили: «Возьми нас, помогать будем». Дочка просто обхватывала его ногу, прижималась – тонкое деревце, что давало ему сил, – и не отпускала.

А женка…

После рассказа ее все не мог остыть. Сердцем чуял – не виновата. А все представлял себе братца и его паскудство.

Сейчас она бегала от печи к столу. Щеки раскраснелись от жара, что рвался из зева, руки проворно защипывали пироги. Рот его наполнялся слюной, вся плоть тянулась к женке-красавице. А в голове сидело что-то неотвязное, не дающее простить.

Накормила всех, напоила. Спела колыбельную детворе.

Уснула только Полюшка, мальчонки принялись играть, оседлав деревянных коней, бегать по Курбатову подворью. Раз окрикнул, другой – притихли, воробьи.

– Пойдем. – Сам не ожидаючи от себя, Петр взял женку за руку и потянул куда-то во двор. А потом, вспомнив, где стоит невысокая, чуть накренившаяся баня – та самая, где соскребал с себя дорожную грязь, – повел ее туда.

День был не помывочным, но на подворье Курбата баню топили куда чаще обычного – Гайнулла любил погреть старые кости. Как только они открыли дверь, на них дохнуло теплой, мягкой сыростью и березовым щелоком.

Петр в сгущавшейся полутьме зашел в мыльню, нащупал возле печи поставец и две лучины, зажег их, чтобы глаза женки были видны.

– А ежели банник? – несмело спросила Сусанна и тут же хихикнула, словно сочтя слова свои глупостью.

– Ежели бы в доме можно было отыскать тихое место, не повел бы сюда, – глухо ответил Петр.

Женка прогнала с милого своего лица улыбку, и до боли в руках захотелось провести по ее высокому лбу, по щекам. Особенно той, что с крохотным шрамом.

– Гордыни во мне столько… Оттого тебя да братца простить не мог, – наконец разомкнул Петр уста.

И потом начал говорить нежданное. О том, как исповедался батюшке. Как просил совета у Святого Петра. Как понял однажды звездной ночью, ожидаючи нападения кочевников, не притворяться надобно, не швырять прощение, как богач – милостыню нищим на паперти.

Всем сердцем простить. А ему такого не дано. Грешен.

– Не могу так! – тихо сказала женка.

Она стояла рядом. Петр нарочно не поворачивал голову в ее сторону: ежели поглядит, так не выдержит, сразу его смягчат слезы в синих очах, и покрасневший нос, и…

Сам, сам виноват! Разве можно такую красу впускать в свою избу и в свое сердце? Сколько лет с ней живет – и все, будто отрок, мается блудным. Воротившись из похода, как бы ни был зол, как бы ни проклинал, одного желает: поглядеть на женку, прижать к себе, обхватить руками, да так, чтобы она ласково пискнула – будто не баба, мать трех деток, а девчушка, купленная по случаю в кабаке.

– Не могу так… Пустишь к отцу?

– Шутить вздумала? – Петр дальше не мог молчать, поняв, что женка не успокоится, будет и дальше лепетать несуразицу. Глупая.

– Отчего ж. Батюшка по осени сюда приедет да меня с ребятками заберет. Ты, ежели…

– Не ежели!

Петр прижал женку к себе, так крепко, что она пискнула тоненько, как ему и мечталось, прижалась носом к его кафтану, что-то пробормотала, словно бы слышать должен был кафтан, а не он, Петр, отодвинулась, толкнула ладошками, всхлипнула.

А он этого