Багряный рассвет - Элеонора Гильм

Конечно, про такого юного лекаря, как Богдашка, бы и не вспомнили. Но Петр Страхолюд, вернувшись в Тобольск да услыхав про хворого татарчонка, тут же отправился в аманатскую избу, о чем-то с Ульмасом долго говорил, а потом послал за Богдашкой.

В двух кувшинчиках были снадобья, в третьем – вода, особая, заговоренная от внутренней хвори.

– Синен исеме бор? – молвил пленник еле слышно.

Богдашка не сразу понял, о чем он.

– Звать меня как? Богданом.

И тут же перевел русское, чтобы пленник понял.

– Аллабирде, – молвил татарчонок с уважением.

Потом Богдашка велел аманату лечь на лавку, закрыть глаза. Тот повиновался, вытянулся своим тощим тельцем, даже напыжился от волнения. А когда начал над ним шептать заговор, татарчонок задрожал угольно-черными ресницами – подглядывал, видно дивясь, что такой молодой знает колдовские слова.

Богдашка просил милости для татарского сына, просил прогнать хворь и забрать ее далеко-далеко, в ногайские степи, где вороги раз за разом замышляли походы на русские земли, и средь тех ворогов был отец Ульмаса.

Потом мальчонка заснул, а Богдашка недолго посидел рядом, слушая его прерывистое дыхание, а когда пошел к двери, тот, не открывая глаз, попросил: «Нэрсэдер сюле»[84].

Богдан, хоть пора ему было на службу, сказывал: и про своего отца Фому Оглоблю, лучшего характерника из верхотурских казаков, и про остроги, где бывал; про братца, что давно на небесах; и про то, как сам чуть не помер от утробной хвори. И даже зачем-то про красну девку, дьякову сноху, что должна стать его женой.

* * *

Она принялась кроить сынкам рубахи из мужниной, да изрезала, перепортила все – хоть плачь.

Стала солить грузди, да как высыпала туда осьмушку соли – аж похолодело в груди. Будут сыновья Курбата ругать нерадивую.

За хлеба и браться не стала – позвала Домну. Ничего путного не могли сотворить ее руки – ведь душа была неспокойна. Раз за разом приходило ей в голову: зря открыла все мужу. Ежели правда неведома, сокрыта во мраке, так и обвинять не в чем. Поярился бы да забыл. А теперь… Не только ее каленым железом будут жечь Ромахины губы.

Дура, и верно дура! Так всегда говорил Петр, разозлясь.

Пожаловаться Домне? Поглядела на подругу, что, напевая, выкладывала калачи на широкий, добротный противень, на Катерину и Полюшку, что вместе возились тут же, под столом, с тряпичницами, и тихонько сказав: «Скоро вернусь», схватила темный убрус и пошла за ворота.

Одной на Горе, на Верхнем посаде ходить было боязно. Сновали служилые и купцы – русские, бухарские, татарские – толком и не поймешь. Раз ее чуть не сбила телега – парнишка чуть старше Богдана успел оттолкнуть. Она ему благодарно поклонилась, а спасителя уже и след простыл.

Она не пошла в Троицкий храм – там обычно молились казаки да их семьи, а ей нужно было что-то иное. Заморосил дождь, слабый, он все ж колол лицо своими струями и будто напоминал: добра тебе, дочь Евы, не видать. В Софийском дворе было хоть не безлюдно, а спокойно. Трое слуг таскали мешки в амбар за двором архиерея. Седой да осанистый, в красном одеянии – ужели архиерей? – искоса посмотрел на смятенную молодуху. Она поклонилась, не смея подойти и поцеловать руку, а он перекрестил ее мимоходом и ушел, окруженный свитой.

Дальше, у самого тына, что окружал Софийский двор, ютилась церковь – малая, в сравнении с пышным да высоким Троицким храмом. Сказывали, два года назад она горела, насилу спасли. Разобрали обугленные, приладили новые бревна, а все ж казалась церковка та измученной и печальной – совсем как Сусанна.

Внутри царила полутьма и тишина. Горели свечи. Лик Богоматери глядел на грешницу, что, вопреки клятвам своим, детским, но все ж данным всерьез, жила во грехе, рожала детей. А то малое оправдание, что даровал ей Господь, – любовь – кажется, потеряла где-то на сибирских просторах. И вожделела – пусть на миг, да как забыть о том! – вожделела другого.

Она молилась и просила совета у Богоматери.

Но та была слишком чиста для таких суетных вопросов.

– Отчего плачешь, дитя мое? – Тихий голос вывел ее из странного оцепенения.

Плачешь? Она провела по щекам. И верно – они были мокры. А может, то не успел высохнуть дождь.

– Не знаю, где ответ найти. Будет ли мне прощение?

Сусанна слово за словом рассказала о печали своей сухонькому старику. Лицо его было светлым, словно снег, борода и усы отливали серебром. А улыбка казалась мягкой и сулила благое.

– Знаешь ли ты, дитя, о Сусанне и старцах?

И когда она помотала головой, он принялся сказывать:

– Двое сановитых да седых, вроде меня, однажды увидали красавицу, что купалась в саду своем. Была она так хороша, что проснулось в них скверное. Оговорили ее – будто ждала Сусанна в том саду молодца. Схватили красавицу, судили ее по навету тех старцев, а она, лилия белая, все ж уцелела. Юноша по имени Даниил вступился за нее и уличил тех старцев в лжесвидетельстве. То был пророк Даниил, ведомый нам.

– А ведь меня Сусанной зовут, о том не говорила тебе.

Старец только мягко улыбнулся и молвил:

– Нет на тебе греха. Ничего худого ты не сделала. Мужу своему покорна, растишь детей. А ежели дурные помыслы вызываешь, так и в том нет твоей вины. Господь создает всех одинаковыми, да кому-то достается больше света. А кому-то меньше. Любит он всех одинаково и всех прощает.

В церковь зашли несколько людей – служилые и две женщины в немалых годах, Сусанна повернулась к ним, а старик ушел. Словно его и не было.

«Всех прощает», – повторяла она. Дождь стекал по ее лицу, а на устах отчего-то цвела улыбка.

* * *

– Сказывали, кузнецкие тут. То ли ясак привезли, то ли еще чего. – Афоня смотрел на Петра как-то по-особому, не с усмешкой, а скорее ожидаючи.

В Тобольск то и дело прибывали служилые – казаки, стрельцы, пушкари. А еще крестьяне, что ехали дальше, на восток, или оседали здесь же, в уезде, монахи, ссыльные разных кровей… Потому от приезда кузнецких служилых городу Тобольску не холодно и не жарко.

– Видал его, Ромаху, – не стал ждать вопроса Афоня. Старый друг чуял: можно и не дождаться.

Он сплюнул тягучую от горького зелья слюну и подошел к Петру ближе.

– Он же тебе как родич. Ты