Номер люкс: тайны включены в стоимость - Лариса Лазарова

– Вот зараза! Врет! Путает. Нет, правда рассказала? А я, как дурак, скрываю! Ну, прости тогда. Не рассчитал, что вы хорошие подруги. Вот ведь могила! Хоть кроме спины ни о чем не говорила? А то я уже не тот, что в молодости, мне стыдно.

– Нет, – быстро говорю я и опускаю глаза, так что его здоровый глаз выпучивается. Нежные какие все, впечатлительные. Слова им не скажи. А туда же… Наскоро дотанцевав, схватив попугая, он откланивается и планирует побег.

Теперь стыдно мне. Продала Квасю. Попугай укоризненно качает головой. «Никогда так не было» вздыхает.

– Унесу в «Корейский». Может, возьмут. Томка, проводи меня.

Под пронзительным Наткиным взглядом тащусь к выходу. Он стоит на крыльце с блестящей клеткой. Помятый, почти трезвый.

– Вы сильно не напивайтесь. А то приду, а комплекса, как не бывало. И Квасю за руль не пускайте. Доверяю тебе, как самой благонадежной боевой подруге. И крокодила своего опасайся. Мутный он.

Мне холодно. Попугай нахохлился и что-то бормочет. «Никогда так не было» подходит совсем близко. Попугай чешет лапой клюв.

– Том, жаль. Ведь никогда не знаешь, где оно, счастье. Но не грусти, успею – забегу проведать. И ты это...

– Что?

Он молчит. Машет рукой, делает шаг в сторону, потом возвращается и быстро говорит.

– Запомни, если правда о Чико с тобой будут говорить, не вздумай ввязаться. Чико – псих. На тебя у него зуб давний, сама знаешь. А Васька... Вот все сошлось. Приезжие в бешенстве. Расчет не случился. Очень ценные вещи исчезли. Бес-след-но. Не знаю я, не уверен уже. Не всегда он поможет. Или вообще не поможет. По крайней мере тебе.

– А ты? – нагло спрашиваю я.

Он грустно улыбается, клетка звенит.

– Так ты знаешь, я же так, просто мимо шел.

– Что мне, пять лет? Но все равно спасибо. А может, домой рванешь? Ждут ведь?

– Ждут, – кивает он. – Ну, я пошел. Ни к кому не приставайте.

Он идет по дорожке с белыми бордюрами к далеким оранжевым фонарикам. Вопли попугая долго еще слышались из темноты. В траве журчат сверчки, а мне так хочется напиться и ни о чем не думать.

ГЛАВА 19

Над нашим столом, покачиваясь на своих длинных рабочих ногах стоит Приблуда. Косенькая Квася, забыв на время чины и ранги, вполне дружески беседует с ней. На сегодня мне только этого еще не хватало. Капитан с искренним ужасом смотрит на это нечто, способное заслонить небо. Не могу переносить запах, который идет от нее. Дорогие духи в сочетании с мятной жвачкой, потом и густым запахом женщины. Туфли на высоченном каблуке. Кокетливо достает тонкую коричневую сигарету и тянется через стол к капитану. Грудь ее опасно нависает над столом, и через декольте демонстрируются трусы. Не говоря уже о других прелестях. Натка хихикает, толкает меня в бок. Она раскраснелась и обмахивается чистой тарелкой, как веером. Приблуда бросает насмешливый взгляд на мою злую физиономию и, покачивая бедрами, удаляется. Работать.

Капитан извиняется и выходит из бара. Бутылка пустеет. Натка выплясывет с чужой компанией. Выставив округлые локотки, игриво поводя большой грудью. Данная часть ее невысокого тела является предметом зависти и вожделения. При названии размера лица соперниц вытягиваются. Квася неприлично дрыхнет, откинувшись в мягком кресле и скинув туфли. Народу уже все равно, никто ни на кого не обращает внимания. Делаю знак бармену, он поднимает брови, но наливает мне полный бокал искомого. Да, буйных нас здесь не жалуют. Ну и ладно.

Что за история у меня была с Васькой? Просто история. После акробатических этюдов с Чико, уверенность в том, что атлета я увижу еще, ни на минуту не оставила меня. И не ошиблась. В следующую смену он подошел к стойке, как старый добрый друг. Только даже когда он улыбался, где-то в глубине глаз не таял ледок. Человек оценивал ситуацию. Потом он сказал фразу, которой верит девять женщин из десяти. Обманываются и снова верят. По крайней мере, делают вид, что верят. Про то, что теперь меня никто не обидит. И что он меня никому не отдаст. Все здорово, кроме одного: у меня был антидот. Иммунитет. Противоядие. Потому что я знаю: отдадут и даже не спросят, кому.

В этой истории всего было помаленьку. Отношений, ревности, глупых сцен, клятв, страстных объятий, случайных мест, пьяных истерик, и ужасающая пустота. Когда после свиданий хочется отмотать киноленту назад, отрезать ножницами и сжечь. На медленном огне. Потом хуже, он начал демонстративно мне изменять, а мне вдруг стало совершенно все равно. И это доводило его до бешенства, до исступления. В таком состоянии он становился опасен. Трудно было понять, что ему нужно от меня? Кроме физиологического результата, разумеется. Совместные выходы на люди? Галочка напротив конкретной фамилии? Скука и удовлетворение самолюбия? Что мне нужно было от него? Уверенность в завтрашнем дне, защита, слова. Обычные мужские слова. Что в моей жизни все теперь будет хорошо. «Как-нибудь перезимуем». Еще помню сахар. Когда его не было в магазине нисколько. Какой-то очередной бум. Я хорошо помню, как он пришел, и карманы его необъятной куртки оттопыривались. Потому что в каждом была коробка сахара. Белыми кусочками. А еще он так хорошо умел смеяться, невозможно было не рассмеяться вместе с ним.

В самом начале наших отношений в квартире, куда он меня привез, отключили свет. Мы зажгли конфорку старой газовой плиты. Голубоватый огонек хоть как-то разгонял мрак. Маленькая розово-голубая корона огня освещала наши лица и скорбный интерьер чужой кухни. С посудой, чужими вышитыми полотенцами и где-то шуршащими тараканами. В темноте он напоминал огромного сиамского кота. Зеленоватые глаза светились на темном лице.

Я сидела напротив. Позже он скажет, что чувствовал мой страх. И это чувство обжигало его не меньше, чем холодный ветер за окном. Он потом так и сказал, что чертов стыд жег его изнутри. Думал, что я его стыжусь.

– Чего молчишь? Боишься меня? – задал он мне дурацкий вопрос. – Том, я не хочу тебя пугать, наоборот. Хочу, чтобы ты хоть немного мне поверила, привыкла что ли.

– Не совсем, – пропищала я в ответ, глядя в пол.

– Не надо было мне тебя сюда привозить, – тихий выдох. – Зачем все это? Если бы я понимал, что происходит в моей чертовой жизни, то не сидел бы