Опасная красота - Джессинжер (Гайсингер) Джей Ти

она, придвигаясь ближе. — Это почти так же хорошо, как еще один поцелуй. — Она делает короткую паузу. — Ну, на самом деле нет, но все равно довольно неплохо.

Я прижимаюсь губами к ее волосам и крепко сжимаю ее в объятиях. Она идеально подходит моему телу, словно создана для меня. Везде, где я твердый, она мягкая. Я хочу позволить своим рукам блуждать по ней, изучать изгибы и впадины ее фигуры. Я хочу уложить ее на чистые простыни и узнать все ее секреты, все ее потаенные уголки. Я хочу запечатлеть каждый сантиметр ее красоты.

— Твое сердце бьется так быстро, — шепчет Эва, прижавшись ухом к моей груди.

— Может, это не у меня зубная паста с наркотическими веществами.

Она поднимает голову и смотрит на меня снизу вверх. Ее губы изогнуты в улыбке, а глаза сияют. На мгновение я теряю способность дышать.

— Значит, тебе тоже было хорошо? — произносит Эва.

Я пропускаю ее длинные волосы сквозь пальцы, запоминая их шелковистость. То, как они струятся по моим рукам, словно вода.

— Теперь ты просто напрашиваешься на комплименты.

— Да. Скажи мне.

Я усмехаюсь, настолько очарованный ею, что чувствую себя словно под гипнозом. Она околдовала меня своей милой улыбкой и еще более милыми губами, и я пропал. Как и эта древняя каменная крепость, в которой мы стоим, что-то старое и твердое внутри меня начинает разрушаться.

Глядя ей в глаза, я бормочу: — Это было идеально, милая. Я буду вспоминать этот поцелуй каждый день до конца своей жизни. На смертном одре я буду думать о нем. И о тебе. О том, как ты смотришь на меня прямо сейчас. О том, какая ты красивая и как мне повезло, что у меня было это.

Между ее бровями появляется маленькая морщинка. Эва сглатывает и начинает чаще моргать. На долю секунды я пугаюсь, думая, что сказал что-то не то, пока она не выдыхает: — Как тебе удается всегда говорить именно то, что нужно?

Она приподнимается на цыпочки и целует меня.

Нежно. Без языка. Это простой жест, милый и чистый. Но, несмотря на это, он заставляет меня отступить на шаг, ошеломляя своей силой.

Снаружи доносятся смех и голоса, и мы отстраняемся друг от друга в тот момент, когда внутрь заходит группа американских туристов средних лет, которые восхищаются всему подряд.

— Боже, как здесь мрачно!

— Это лучше, чем жара на улице!

— Ты намазался солнцезащитным кремом, Хэл?

— В пятый раз отвечаю «да», Лоис.

— Ой, привет!

Одна из женщин наконец замечает нас. У нее непослушные вьющиеся светлые локоны под поникшей соломенной шляпой. На ней неоново-розовая футболка с изображением золотистого ретривера.

— Привет, — говорю я, беря Эву за руку и отступая в сторону.

Группа окидывает нас взглядом, пока мы идем к двери.

— Тут есть на что посмотреть? — спрашивает муж кудрявой блондинки, поглядывая на грудь Эвы. На нем белые спортивные носки, сандалии и поясная сумка.

С болью в сердце я отмечаю, что на нем еще и шорты-карго.

Эва указывает в дальний угол затененной комнаты.

— Резьба на задней стене потрясающая.

— О, резьба, — говорит кудрявая блондинка и уходит в ту сторону. Остальные послушно следуют за ней.

— Браво, — произношу я, когда мы выходим на яркий дневной свет. — Они, наверное, будут часами спорить о том, где там эта резьба.

— А после этого, скорее всего, пойдут по магазинам. — Эва смотрит на меня, поджав губы, и ее глаза сияют от смеха.

Я вздыхаю.

— Не произноси этого.

— Понятия не имею, о чем ты, — невинно заявляет она, беря меня под руку.

— Я вижу, что мой провал с выбором одежды будет для тебя постоянным источником веселья.

После паузы Эва тихо произносит: — Надеюсь что так.

Она говорит о будущем. О нашем будущем. О том, которого не существует.

Если бы она не сказала в машине о лжецах, я бы почти поверил, что она сможет меня простить, когда узнает, кто я на самом деле. Чем я занимался последние несколько месяцев. Но суровая реальность такова, что я предал ее доверие. Скорее всего, Эва не увидит особой разницы между мной и Димитрием.

Мне повезет, если она не вытащит свой револьвер и не пустит мне пулю в лоб.

— Что я могу сделать, чтобы вывести тебя из этого ступора?

Я смотрю на Эву и вижу, что она хмурится. Она права. Сегодня идеальный день, возможно, единственный, который у нас будет, а я его порчу.

Я ухмыляюсь и отбрасываю мрачные мысли.

— Ну, ты же знаешь, как мне нравится смотреть, когда ты ешь, Тельма. Почему бы нам не перекусить, и ты расскажешь мне все о своем новом номере в цирке. Я даже разорюсь на арахис. Слоны ведь любят арахис, да?

Она смеется, откидывая волосы.

— Ладно, Зверь, договорились. Пойдем поедим. Но лучше держи свои лапы подальше от моей тарелки. Стоит мне начать, и меня уже не остановить.

Мы возвращаемся к машине, держась за руки. Пару раз я замечаю, как Эва хмурится, оглядываясь по сторонам, но когда я сжимаю ее ладонь, она улыбается мне и качает головой.

На обратном пути к парому мы останавливаемся у придорожной закусочной, на которую указывает Эва. Мне не очень хочется есть курицу-гриль, приготовленную на обочине, но та оказывается очень вкусной. Мы сидим и едим за шатким деревянным столиком под выцветшим зеленым зонтом, болтаем и смеемся, пьем пиво в жару и отгоняем мух.

Наверное, это лучшая еда в моей жизни.

Внезапно Эва говорит: — Я думала ты ливанец. — Она смотрит на меня, скользя взглядом по моему лицу. — Или марокканец.

— Довольно неплохо для детектива — любителя. Я впечатлен.

Она оживляется.

— Я угадала? Так кто?

— И то, и другое. Моя мать была ливанкой. Отец — марокканцем.

Эва хлопает в ладоши, довольная собой.

— У тебя экзотическое лицо. Эти скулы, как лезвия ножа. Я так и вижу твоих предков, скачущих на блестящих черных жеребцах по извилистым песчаным дюнам с ятаганами над головой, сверкающими на солнце.

Я усмехаюсь.

— Прямо как Лоуренс Аравийский.

— У тебя нет акцента, — замечает она, жуя куриное крылышко.

— Не хочу разрушать твою романтическую фантазию, но я родился в Вашингтоне, округ Колумбия.

Эва бросает взгляд на татуировки на моей левой руке.

— Но ты говоришь по-арабски.

— А еще по-армянски, по-турецки и по-французски. Моя мать была учительницей иностранных языков.

— Хм. Красивый, с чувством юмора и полиглот. Успокойте, мое сердце.

Я пожимаю плечами.

— Это пригодилось в армии.

Дядя Сэм обожает новобранцев, которые говорят на языке врага.

— А