Опасная красота - Джессинжер (Гайсингер) Джей Ти

Я едва не говорю «дестабилизировал правительства», но вовремя спохватываюсь.

— Он работал в ЦРУ. — Когда брови Эвы ползут вверх, я мягко добавляю: — У него была кабинетная работа.

Просто еще одна ложь в растущую кучу.

— А как насчет тебя? — спрашиваю я, переводя разговор в более безопасное русло. — Откуда ты?

— Из России. Небольшой городок в Ленинградской области под названием Кириши. — Не отрывая взгляда от тарелки, Эва кладет куриное крылышко и вытирает пальцы бумажной салфеткой.

Мне приходится притворяться, что я не знаю о ее национальности, но мне не терпится услышать подробности.

— Правда? У тебя тоже нет акцента.

Она делает большой глоток пива, а затем тихо говорит: — Это было запрещено.

Волосы у меня на затылке встают дыбом.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что мой бывший выбил его из меня. Его и все остальное, что он считал недостатком. Неповиновение. Дерзость. Любой намек на то, что он считал ленью или неряшливостью. Однажды он сломал мне руку за то, что я не застелила постель. Конечно, у него самого был акцент, и он не отличался чистоплотностью, но дело было не в этом. Ему нравилось смотреть, как я пляшу под его дудку. — Эва поднимает глаза и смотрит на меня не мигая. — Ему нравилось еще больше, когда он мог наказать меня за неудачу.

Я роняю куриную ножку, которую держал в руке, и смотрю на нее.

— Но это было в самом начале. — Ее голос звучит ровно, почти буднично, но лицо побледнело. — Я быстро адаптировалась и быстро училась. — Она на мгновение закрывает глаза, шумно выдыхая. — Жаль, что я не усвоила до встречи с ним, что за красивым лицом может скрываться монстр.

Я не знаю, что делать и что сказать. Я так зол, что хочу что-нибудь разбить, но это было бы бесполезно.

В последний раз я чувствовал такое бессилие, когда смотрел, как умирает моя жена.

Я беру Эву за руку и сжимаю ее. Когда она поднимает на меня глаза, я говорю: — Я, черт возьми, ненавижу то, что не могу исправить это для тебя, но клянусь Богом: если кто-то — кто угодно — когда-нибудь снова причинит тебе боль, или попытается причинить, или даже просто, блядь, подумает об этом, я его убью. И я выражаюсь не фигурально. Я буквально лишу его жизни, если понадобится, голыми руками. Ты меня понимаешь?

Ее глаза наполняются слезами. Спустя мгновение Эва говорит дрожащим голосом: — Я, должно быть, совсем ненормальная, потому что мне кажется, это самое романтичное из всего, что я когда-либо слышала.

Она тянется через стол и целует меня.

Я притягиваю ее к себе, обнимаю и зарываюсь лицом в ее волосы, крепко обнимая, пока она обхватывает меня руками. Я держу ее, пока она делает долгие, судорожные вдохи, свернувшись в моих объятиях и спрятав лицо у меня на груди.

— Спасибо, Наз, — шепчет она, цепляясь за меня. — Спасибо, что заставляешь меня чувствовать себя в безопасности. Ты даже не представляешь, какой это подарок — снова получить возможность доверять.

Доверять.

Я официально ненавижу себя.

ОДИННАДЦАТЬ

ЭВА

Наз обнимает меня, пока я не перестаю дрожать, затем нежно проводит рукой по моей спине и вздыхает.

Это тяжелый, печальный вздох. Я вгоняю беднягу в депрессию.

Я сажусь и выдавливаю из себя улыбку. Заглянув в его темные глаза, я с тревогой замечаю, что они полны боли.

— Прости. Сегодня из-за меня постоянно возникают неловкие ситуации. Давай поговорим о чем-нибудь другом.

Я пытаюсь вернуться на свое место, но Наз крепче обнимает меня.

— Пожалуйста, не извиняйся, — говорит он срывающимся голосом. — От этого только хуже.

Я не понимаю, что он имеет в виду, знаю лишь, что расстроила его.

— Хорошо, — шепчу я и целую его в щеку.

Он снова прижимает меня к себе, как ребенка, баюкая, окутывает своим телом и силой. Но в его мышцах чувствуется напряжение, которого раньше не было. В его голосе появляются новые нотки, когда он спрашивает, не хочу ли я еще пива.

Я откидываю голову ему на плечо и смотрю на него снизу вверх.

— Нет. Я хочу еще один поцелуй.

— Ты получишь столько поцелуев, сколько захочешь, милая, — бормочет Назир и прижимается губами к моим губам.

В его голосе слышится твердость. Между нами возникло какое-то странное напряжение, и все из-за того, что я заговорила о своем прошлом. Призрак Димитрия все еще преследует меня, даже здесь, за тысячи километров от моей прежней жизни.

Я хочу, чтобы эта странность исчезла. Хочу вернуть прежнего Наза — того, который безжалостно меня дразнит и смотрит на меня как на чудо. Того, кто заставляет меня чувствовать себя по-настоящему живой.

Я наклоняюсь к его уху и говорю: — Если мы вернемся в мою квартиру, и я пообещаю не снимать одежду, мы сможем…

— Нет.

Его ответ звучит грубо и недвусмысленно, и это заставляет кровь прилить к моим щекам.

Он видит мое смущение. Выражение его лица становится мученическим, словно я ударила его ножом в сердце.

— Не потому, что я не хочу. Боже, пожалуйста, не думай так. Потому что я не могу. Не могу, Эва. Я не могу так поступить с тобой.

Конечно нет. Назир человек чести. Он дал обет. И в какой-то момент он уедет, чтобы вернуться к своей прежней жизни, где бы она ни была.

Как глупо с моей стороны. Как эгоистично. Я делаю то, чего поклялась не делать, — встаю между ним и его убеждениями. И его будущим, в котором нет места мне.

Я открываю рот, чтобы снова извиниться, но закрываю его прежде, чем слова срываются с губ. Наз уже просил меня не делать этого, и я не хочу усугублять ситуацию. Поэтому просто молча киваю, сглатывая ком в горле, и смотрю на его грудь, пока мои глаза наполняются слезами.

— Милая, — говорит он, обхватив мое лицо ладонями. — Не плачь. Эва, пожалуйста. Посмотри на меня.

Когда я поднимаю на него взгляд, он стонет.

— Черт. Это полный пиздец.

— Пожалуйста, перестань при мне ругаться, — шепчу я, снова начиная дрожать.

— Прости. Мне очень жаль. — Наз прижимает меня к себе и тяжело выдыхает. Я с ужасом понимаю, что он тоже дрожит. Его шея под моей щекой горячая, как при лихорадке.

Это моя вина. Он расстроен, потому что я навязываюсь, бросаюсь ему на шею, я и все мои жадные пороки. Я должна все исправить.

Я