Турецкая (не)сказка для русской Золушки - Иман Кальби

Когда я увидел ее в этом тонком вечернем платье, блестки которого затмевала ее собственная красота, я на минуту ослеп, оглох и онемел.

Ожидал ее красоту, но чтобы такую обескураживающую, бьющую под дых…

Маша была воплощение Афродиты. Родившаяся из пены Кипрена. Богиня, способная убить только тем, что прошла мимо, посмотрела, дышит с тобой одним воздухом…

Я млел от того, что она позволила себе помочь, снять туфельку, смотрела заинтересованно — и я просто с ума сходил от торжества и кайфа.

А потом появился дед и торжественно заявил, что я тот самый его ничтожный прыщавый внук.

Шок, удивление в ее глазах и… презрение…

Господи, если можно было чувствовать такую дикую любовь, в моменте равнозначную такой же дикой ненависти, то я тогда это чувствовал. Этот рай и ад. Пекло и небеса…

Я хотел убить надменную суку.

Я хотел целовать ее ноги, если бы она дала мне повод…

Сейчас я тоже чувствую эту проклятую идиотскую надежду…

Уже не первый день. Сначала все началось с удивительного открытия, что она чиста… Меня так дико это чисто по-мужски порадовало… Моя малышка чистая…Я могу быть первым… Я буду…

Потом этот ее рисунок. Но ведь не рисуют же тех, на кого наплевать? Не рисуют же?

Я часами лежал в постели и смотрел на свой портрет. Пытался разгадать, что она в него вложила. Каким меня видела…

Мне не хотелось больше причинять боль Марии. Мне хотелось проникнуть в ее душу. Пока-чтобы хотя бы просто понять…

Когда адвокаты подвели к логическому итогу с фиктивным браком, я сначала даже ущипнул себя. Брак с ней? Даже фиктивный? Это ведь сумасшествие… Она ведь не согласится…

Согласилась… Стала мягче, понятливее…

На мгновение мне даже показалось, что она чисто по-женски может интуитивно учуять во мне защитника и сдаться. Это ведь так просто. Она дает мне себя — я даю ей ощущение стабильности, безопасности и достатка…

Но это ведь Пепелина! Это ведь ведьма в обличии феи! Это ее «… Не делай этого со мной… Не заставляй… Я… я хочу хоть что-то оставить в своей жизни чистым… Хочу поцеловать того… единственного…»

Не меня она видит единственным… Не мне готова сама подарить поцелуй… Я лишь этап, трамплин, неизбежность и неприятность, которые нужно пережить…

Плетусь в комнату новобрачных совершенно сокрушенный.

Я не понимаю, что мне делать. Я запутался. Я попал и мне не вырулить…

Когда она стояла передо мной в белом платье, словно бы статуэтка, когда фата касалась идеального лобика и курносого носа, прикрывая собранные в пучок белоснежные волосы, я понял, что просто мучительно больно смотреть на другую.

Я танцевал для нее. Я признавался ей в любви, как только мог. Я отчаянно молил глазами, чтобы она услышала и поняла…

Но она не поняла…

Сердце Марии было равнодушно ко мне…

Захожу в комнату и вижу Фахрие на кровати. Платье давно лежит сбоку на оттоманке, она переоделась в какой-то вульгарный нарядец, видимо, созданный для извращенцев в виде вариации на тему первой брачной ночи.

К горлу подступило отвращение.

Я не хотел ее.

И она это понимала.

Черт возьми, она чувствовала это!

Иначе бы в телевизоре сейчас не играла бы какая-то нелепая дешевая порнуха.

Несколько раз мы так делали, когда я не хотел ее. Когда мысли о Маше пересиливали плоть…

— Ты долго… — плотоядно облизывает губы, — я хочу согреться, муж…

Ее умелая гипкость отталкивает.

Скажу ужасную вещь — но парадокс в том, что дающая слабину мужчине перед свадьбой женщина на самом деле оказывает себе медвежью услугу. Да, ты понимаешь, что у нее первый. Да, сам факт того, когда это случилось, тебя не должен волновать, но… волнует… Почему-то вот эта самая смелость и безотказность до брака, даже если ты первый, девальвирует значимость девушки.

Фахрие больше не была для меня интересна. Она потеряла свою ценность.

В этом была моя и ее трагедия.

Трагедия нашей только что создавшейся семьи…

— Я устал… — произношу сипло и прохожу к гардеробу, чтобы стянуть с себя наконец-то этот идиотский костюм.

— У нее был? — выдыхает она пищаще.

Я устало закатываю глаза. Молчу.

— Если ты будешь с ней спать, Кемаль…

— Ты ничего не сделаешь, — осекаю ее я. Она совсем обнаглела… Пусть знает свое место…

Ее верхняя губа дрожит. Обхватывает себя руками, закрываясь от меня. Всхлипывает.

— Ненавижу тебя… Ненавижу свою семейку, что они заставили меня согласиться на этот унизительный двойной брак…

— Это не мои проблемы, — невозмутимо отвечаю я, натягивая джинсы и свитер.

— Куда ты? — опасливо она меня оглядывает, — мы на рассвете улетаем на медовый месяц! Ты забыл⁈

— Ты летишь одна, — отвечаю ей беспристрастно, — у меня возникли срочные дела…

— С этой русской сукой⁈

— Оставь ее в покое, — шиплю на нее, — ты не имеешь к ней отношения. Никто не имеет! Слово против скажешь — я покажу тебе, что такое строгий турецкий муж! Просто уймись и делай вид, что ее не существует! Для своего же блага!

— Тварь! Ненавижу тебя! — долетает мне в спину. Я хлопаю дверью, но даже через нее слышу, как она зачем-то резко прибавляет звук на телевизоре и по всему дому начинают разноситься гадкие пошлые стоны от совокупления порноактеров.

Снова становится тошно. В этом вся Фахрие. Тупая, слабая на передок дура…

Бесит. Как же все бесит!

Иду в боковой флигель, где любил проводить время в детстве. Тут нет ремонта и полно старья. Для молодого пацана — настоящая сокровищница. Сейчас в поисках лишь одного-старого запыленного дивана, где проведу остаток ночи, чтобы как-то завтра склеить себя по частям и понять, как выруливать из всего этого дерьма…

Не спится. Совсем не спится…

Встречаю на рассвете заунывный голос муэдзина. Комнату освещает слабое синее свечение рассеивающейся ночи…

Я подхожу к старому шкафу и начинаю без смысла и цели перебирать книги, эффектом домино опрокидывая одну на другую в стройном ряду. Пока среди двух пожелтевших старых томов не вижу две фотографии…

Неверяще беру их в руки…

Вглядываюсь…

Обмираю…

Не верю своим глазам…

Как? Не может быть…

В горле резко пересыхает…

В висках дребезжит.

Мне нужно срочно пойти к ней и кое-что спросить…

Почти бегом возвращаюсь в основное крыло дома.

Стучусь к ней. Снова стучусь.

Сердце так колотится, что понимаю, что утра не дождусь.

Мария не реагирует.

Проснись… Проснись же…

Аккуратно