Разведчик - Джек Флинн

Эта мысль полоснула меня, как лезвие, врезаясь глубоко и больно, выбивая воздух из легких.

Уилл умел за себя постоять и был к этому обучен, но даже самые сильные и ловкие могли истекать кровью, ломаться и бесследно исчезать, если плохие люди слишком сильно хотели от них избавиться.

Я понятия не имела, кем были эти люди, не знала, что случилось с моим братом, и не представляла, увижу ли я его когда-нибудь снова.

У меня перехватило дыхание, а в груди горело огнем, но я не останавливалась; я не могла, потому что остановка означала бы необходимость столкнуться со всей тяжестью происходящего, а я была к этому не готова.

Мужчина, мимо которого я пробегала, инстинктивно протянул руку, будто пытаясь меня поймать, и обеспокоенно нахмурил брови.

— Мисс, вы...

Я свернула в сторону, ничего не ответив; женщина, стоявшая у очереди такси, наблюдала за мной широко распахнутыми, настороженными глазами, вцепившись в руку своего парня, словно я была предвестником беды, но мне было все равно. Пусть смотрят. Пусть гадают. Они не знали и не понимали, что мой мир только что раскололся надвое, что моим легким не хватает воздуха и что я чувствую себя так, будто нахожусь в свободном падении, и мне не за что ухватиться.

Телефон завибрировал в сумке, и на экране высветилось имя Саши — безмолвная мольба, на которую я не была готова ответить, поэтому я просто ее проигнорировала; мысль о том, чтобы заговорить, протолкнуть слова сквозь ком в горле и что-то объяснять, казалась невыносимой.

Поэтому я продолжала бежать.

Уилл.

Я зажмурилась, чтобы сдержать жгучие слезы, но они все равно покатились по щекам — горячие, безостановочные и безжалостные.

Он был единственным, кто у меня остался — единственной значимой семьей.

Моих родителей давно не было в живых: сначала мама, жизнь которой оборвалась в долю секунды из-за проехавшей на красный свет машины, оставив после себя так и не зажившую рану. Затем папа — его сердце сдалось слишком рано, оставив нас с Уиллом сиротами в тот момент, когда мы едва начали понимать, как быть взрослыми.

А теперь он? Мой брат?

Нет.

Нет, я не могла так думать.

Я подавила подступающий к горлу всхлип и с силой отогнала эту мысль, но она скреблась обратно на поверхность, впиваясь когтями в мое здравомыслие.

Что, если его больше нет? Что, если я больше никогда его не увижу?

Тетя Мод была бы убита горем, но она была слишком старой и отстраненной, слишком поглощенной своим садом и призраками прошлого, чтобы предложить реальное утешение. Наши двоюродные братья и сестры были не более чем именами на рождественских открытках, лицами в старых фотоальбомах, которые отец когда-то перелистывал с ностальгическим вздохом.

А Уилл? Он был единственной настоящей константой в моей жизни.

Я не могла потерять его. И не потеряю.

Ноги горели, когда я добралась до Уотерфронт-парка, а тело дрожало от изнеможения, но я продолжала идти. Мягкий запах соли сгустился в воздухе, а передо мной раскинулась гавань — темная и бескрайняя в лунном свете; я направилась к деревянному пирсу и качелям, установленным у самого края, и мои движения наконец замедлились, а грудь тяжело вздымалась, когда я рухнула на одно из сидений.

Деревянные рейки приятно холодили бедра, а мерный скрип качелей возвращал чувство реальности так, как ничто другое. Я мягко оттолкнулась ногами, и это успокаивающее, ритмичное движение раскачивало меня взад-вперед, пока зрение размывалось на фоне серебристого мерцания воды.

Был ли он сейчас где-то там? В чужой стране, в окружении незнакомых лиц? Было ли ему холодно? Был ли он голоден или ранен?

Или что похуже...

Я тяжело сглотнула, вцепившись в подлокотники качелей так крепко, что у меня заболели костяшки пальцев.

Я не могла позволить своим мыслям свернуть туда.

Я уставилась на воду с неровным дыханием и бешено колотящимся сердцем, пытаясь ухватиться за что-нибудь — за что угодно, — что могло бы оттащить меня от края пропасти.

Но я могла думать только об Уилле.

О том, как в детстве он гонялся за мной по двору и со смехом кружил меня, пока мы оба, запыхавшиеся и счастливые, не падали в траву. Как он учил меня водить машину на пустой парковке, когда мне было шестнадцать, оставаясь терпеливым даже тогда, когда я чуть не въехала в фонарный столб. И как он крепко и уверенно обнимал меня после смерти папы, обещая, что бы ни случилось, мы есть друг у друга.

А теперь? Теперь я даже не знала, где он; как жизнь могла быть настолько жестокой?

Я зажмурилась, и мое дыхание сорвалось на всхлип; я раскачивалась все быстрее, но этого движения было недостаточно — оно не возвращало меня на землю и не заполняло ту пустоту в груди, которая росла с каждой секундой.

Мне нужно было найти брата, нужно было вернуть его домой и нужно было, чтобы с ним все было хорошо.

Потому что если это не так...

Если Уилл Харпер действительно исчез...

Тогда я больше не знала, кто я такая.

— Изабель? — позвал меня низкий голос неподалеку. Я в замешательстве обернулась. — Вот ты где.

Маркус. Слава Богу, он был один; я была не готова к встрече с Райкером.

— Друзья зовут меня Иззи, — выдавила я.

Маркус подошел ко мне, засунув руки в карманы темных джинсов; его легкая уверенность парня-серфера полностью контрастировала с той бурей, что бушевала у меня внутри. Даже в тусклом свете пирса его черты лица оставались резкими: волевой подбородок, высокие скулы и золотисто-русые волосы, благодаря которым он выглядел так, будто провел день на пляже, а не разыскивал меня посреди ночи. Он не был таким пугающим, как Райкер, впрочем, никто не был, но в его спокойном, оценивающем взгляде читалось нечто такое, что говорило: этого парня не стоит недооценивать.

Он остановился в нескольких шагах и слегка наклонил голову, словно пытаясь понять, не собираюсь ли я снова сбежать.

— Что ж, — сказал он с легким весельем в голосе. — Райкер всегда называет тебя Изабель, поэтому я решил, что мне тоже так следует.

Я резко выдохнула — это был и не смешок, и вообще ничего определенного.

— Не знаю, зачем ему быть таким формальным, — пробормотала я, утирая мокрые щеки тыльной стороной ладони. — Это лишь одна из многих раздражающих в нем вещей.

Маркус усмехнулся, но в том, как он посмотрел на меня, было что-то мягкое.

— Да, ну. У