Мастер Соли и Костей - Кери Лейк

— Им нужно ваше присутствие. Или, и я не хочу проявить неуважение, его отсутствие.

Простонав, я отхожу от зеркала и застёгиваю запонки.

— Им нужно на моё лицо смотреть? Тогда, возможно, стоит отказаться от масок. Это будет моим первым распоряжением.

— Люциан… — в голосе Рэнда звучит усталая изнурённость человека, которому пришлось усмирять два поколения Блэкторнов. — Они собираются раз в квартал. Речь всегда шла об укреплении союзов.

— Вот как? Значит, мы отошли от карнавального ебучего шоу к чему-то более респектабельному, так?

С шумным выдохом Рэнд отводит взгляд.

— Хотя я не согласен с решением вашего отца приглашать женских субъектов для общения на этих встречах, я всё же считаю, что в этом есть определённая обоснованность.

— Ты говоришь, что поддерживаешь цель, стоящую за этой группой?

Одна из черт Рэнда — он никогда не отвечает импульсивно, поэтому, когда он на мгновение смотрит в сторону, я знаю, что он обдумывает вопрос.

— Если это взаимовыгодно для обеих сторон, я не вижу в этом вреда. Это ничем не отличается от этих БДСМ-секс-клубов, и имей в виду, эти субъекты сами ищут группу, а не наоборот.

— Ты думаешь, я сам искал эту группу, когда меня на недели швырнули в тот адский институт?

— Конечно, нет. Но, с должным уважением, сэр, вы были несколько безрассудны в своих… стремлениях. Ваш отец счёл необходимым вмешательство.

— Вмешательство? Так он это называл? — спорить с Рэндом о том, что со мной произошло, бессмысленно. Он не знает подробностей моего пребывания там, наказаний, которые я лично пережил от их рук, и никогда не узнает. — Я видел, как человека избили почти до смерти, потому что сумма денег, которую он запросил, по мнению группы, этого заслуживала. Разница между БДСМ-секс-клубами и Schadenfreude сводится к желанию. Если бы им дали деньги без наказания, никто из них не выбрал бы пытки.

— Скорее всего, нет. Но, боюсь, в этом мире ничто не даётся бесплатно. Если хотите, мы можем устроить званый ужин вместо «карнавального ебучего шоу», как вы это красноречиво назвали.

Мысль о званом ужине была бы для меня формой пытки.

— Ты знаешь, как сильно я люблю светские мероприятия.

— Тогда маскарад. Мы наймём команду, чтобы немного оживить атриум.

— Если они отстанут от меня…

— Могу я говорить откровенно? — Рэнд никогда не имел в виду неуважение, даже в те моменты, когда бросал вызов моему авторитету.

— Говори.

— Они боятся, что ваша приверженность никогда не была такой же твёрдой, как у вашего отца и деда.

— Ну, они не ошибаются. Но в чём беспокойство? У меня не было выбора, когда я рос, с чего бы ему вдруг появиться сейчас? Потому что диктатура закончилась? Всё, что дала мне смерть моего отца — это те же чёртовы кандалы, которые он и каждое поколение с моего прадеда носили без исключения.

— Вы знаете, я понимаю, возможно, лучше, чем кто бы то ни был. Но это ваше наследие, Люциан. Если вы не хотите сохранять приверженность ради отца, сделайте это ради сына, которого вам так и не дали возможности вырастить.

— Я бы не подверг его моему проклятию. Я бы освободил его, дал бы ему выбор.

— И простите мою прямоту, но вы знаете не хуже меня, что организация никогда бы не позволила подобного.

Они хотят меня, потому что я знаю вещи. Тайны, ради сохранения которых они готовы убивать. Я знаю их лишь потому, что мой собственный отец посвятил меня в них. День, когда он представил меня их маленькому обществу, стал днём, когда он повесил мне на шею альбатроса.

— Вы, несомненно, были бы лучше отцом, чем ваш собственный. Но это больше не ваш выбор. Точно так же, как это больше не выбор вашего отца.

Странно слышать, как он уподобляет мою ситуацию смерти. Рэнд всегда, казалось, ставил организацию превыше всего остального. Я до сих пор не решил, было ли это его собственной волей или тем, что мой отец вбивал ему в голову все эти годы.

— Какая трагедия.

* * *

По пути в мой кабинет безошибочно узнаваемые звуки Шопена наполняют тёмный и унылый коридор, притягивая меня к атриуму. Заглянув из-за дверного проёма, я вижу свою мать в инвалидном кресле рядом с роялем, на котором новая девушка играет с утончённостью опытной пианистки. Подбородок приподнят, она, кажется, вовсе не следит за нотами, и, наблюдая за ней, я хмурюсь. Ни разу она не опустила взгляд на страницу и не потрудилась перевернуть следующую. Словно она заучила всё произведение наизусть, нота в ноту.

— Мне сказали, что она не умеет читать ноты, — голос Рэнда за моей спиной прерывает мой взгляд, и я оглядываюсь, замечая, как он вытягивает шею, чтобы подсмотреть. — Поразительная способность, не так ли?

Снова обращая внимание на неё, я не утруждаю себя ответом, слишком сосредоточенный на влажности её волос, будто она не стала сушить их после душа. На том, как эти длинные чёрные пряди ниспадают на её стройные плечи и обрамляют тёплое сияние её лица, явно тронутого солнцем. Наполненная юностью, она прекрасна, даже не стараясь. Завораживающе.

Рядом с ней моя мать сидит, склонив голову, с закрытыми глазами, впитывая каждую ноту — так, как она часто делала, когда я играл для неё. В отличие от моего отца, который высмеивал мою любовь к фортепиано, она поощряла её, часто просила меня играть, пока подрезала свои цветы или сидела, попивая чай. Единственная по-настоящему близкая связь, которая у меня когда-либо была с матерью.

— Нам не следует заставлять их ждать, Мастер.

— Нет. Не следует. Давай покончим с этим ебаным шоу.

Я краду ещё один взгляд на девушку — на то, как она покачивается, когда играет, словно ноты проходят через неё к клавишам, как по проводнику. Она открывает глаза и направляет взгляд на меня. На одно краткое мгновение вспышка смущения разогревает моё лицо, и я отворачиваюсь, как школьник, пойманный за подглядыванием в окна.

* * *

Встреча с теми, кого я называю Чёрными костюмами, или председателями Коллектива Schadenfreude — это всегда представление для публики. Основанная много поколений назад, цель организации по сути сводится к извлечению власти, денег, развлечений и статуса из чужого несчастья, хотя они, без сомнения, нашли бы куда более красноречивый и