Фрейлина поневоле - Алексей Сергеевич Фирсов

— Это просто гибель, моя милая! — Амалия попятилась от меня к дверям, ее грудь судорожно вздымалась. В ее глазах, еще недавно полных сострадания, теперь плескался лишь животный, первобытный страх.

Я протянула к ней руки.

— Амалия, мне нужна твоя помощь. Только ты знаешь нужных людей. Помоги мне найти того, кто купит камни без огласки. Помоги найти надежного извозчика...

— Нет! — графиня вскрикнула так громко, что я испугалась, как бы нас не услышали в коридоре. Она прижала руки к груди, защищаясь от меня. — Нет, Аннет. Умоляю, забудь об этом безумии! Я... я не могу тебе помогать. Меня тоже сотрут в порошок!

Ее лицо исказилось. В этот момент передо мной стояла не легкомысленная сплетница, а женщина своей эпохи, насмерть напуганная абсолютной монархией.

— Если кто-то узнает, что я хотя бы слышала о твоем плане... Екатерина не пожалеет ни моего титула, ни моего рода! — по щекам Амалии снова покатились слезы, но это были слезы страха за собственную шкуру. — Это всё равно, Аннет! Выйдет ли у тебя или нет, поймают тебя на границе или ты доберешься до своего проклятого лондонского тумана... Как только станет известно, что ты сбежала — всех, кто был с тобой близок, уничтожат. Я хочу жить!

Она отступила еще на шаг, нащупывая за спиной дверную ручку.

Я медленно опустила руки.

Разочарование было горьким, как полынь, но я не могла ее винить. В моем мире подруги помогали пережить развод или спрятаться от абьюзера в другой квартире. В ее мире помощь мне означала плаху или Сибирь. Требовать от нее такого самопожертвования было бы эгоизмом.

— Я понимаю, — тихо, но твердо произнесла я. Вся теплота ушла из моего голоса, оставив лишь холодную решимость. — Я всё понимаю, Амалия.

— Прости меня, Аннет, — прорыдала Строганова, отпирая засов непослушными пальцами. — Прости меня, ради Бога. Я пойду в церковь... я буду молиться за твою душу. Потому что в этом мире тебе уже никто не поможет.

Дверь распахнулась, и Амалия, путаясь в своих пышных юбках, выбежала в коридор, словно спасаясь от чумы. Стук ее каблучков быстро затих вдали.

Я осталась одна.

Абсолютно, тотально одна в самом сердце блестящего, жестокого Зимнего дворца.

Я подошла к тяжелым портьерам и задвинула их, отсекая серый петербургский свет. Затем взяла со стола шкатулку с сапфировым колье. Камни холодили кожу, переливаясь в полумраке, словно издеваясь над моим отчаянием.

«Гнев императрицы настигнет везде». Амалия была права. И про родителей она была права. Если я сбегу, Екатерина выместит всю свою ярость на них. Долги не будут погашены. Мой побег станет их смертным приговором.

Я не могла пожертвовать жизнью отца и матери, даже если почти их не знала. Моя совесть, воспитанная в другом времени, просто не позволила бы мне спокойно гулять по набережным Темзы, зная, что из-за меня двое стариков гниют в сырой камере долговой тюрьмы.

Мои пальцы сжались на бархате шкатулки с такой силой, что побелели костяшки.

Я не могу сбежать. И я не могу позволить Александру убить Голицына, потому что только после венчания Кощей погасит векселя.

Выход оставался только один. Самый страшный, самый жуткий выход из всех возможных.

Я должна пойти под венец. Я должна стать законной женой Семена Петровича Голицына. Я должна дождаться, пока банковские бумаги о погашении долга Одоевских будут подписаны и заверены. Мои родители должны уехать в свое имение, в полной безопасности и достатке.

А вотпотом...

Мои губы медленно изогнулись в холодной, пугающей даже меня саму улыбке.

«Потом, князь, — прошептала я в пустоту комнаты, обращаясь к своему монстру-жениху, — мы посмотрим, кто кого. Ты привык ломать беззащитных, покорных овечек восемнадцатого века. Но ты понятия не имеешь, на что способна современная женщина, которой нечего терять».

Я закрыла шкатулку с сапфирами. Слезы кончились. Страх кончился. Осталась только холодная, стальная воля к победе. Игра на выживание перешла на следующий уровень. И теперь я буду играть черными.

глава восемнадцатая

Глава 17. Письмо во тьме и тень Светлейшего

Тишина в моих покоях стала почти осязаемой. Я сидела перед огромным венецианским зеркалом, невидящим взглядом глядя на свое отражение. Бледное лицо, темные, проваленные от усталости и стресса глаза. Девушка из двадцать первого века, запертая в золотой клетке восемнадцатого. Мой план созрел, он был жесток, отчаян и требовал нечеловеческой выдержки, но это был единственный способ спасти родителей и отомстить Кощею-Голицыну.

Внезапно тяжелая портьера, закрывающая потайную дверь для прислуги, едва заметно дрогнула. Я резко обернулась, инстинктивно сжав в руке тяжелый серебряный подсвечник.

Из полумрака выступила фигура. Это был не наемный убийца и не лазутчик Императрицы. Передо мной стоял мальчишка-истопник, весь перемазанный сажей, в грубой холщовой рубахе. Он испуганно озирался, прижимая к груди грязную шапку.

— Ваше Сиятельство... — его голос дрожал так сильно, что слова едва можно было разобрать. — Не велите казнить. Велено передать... лично в руки. Жизнью клялся, что никто не увидит.

Он вытащил из-за пазухи сложенный втрое кусок плотного пергамента. Бумага была помята, на ней виднелись грязные отпечатки пальцев, но сургучная печать оставалась нетронутой. Темно-зеленый воск с оттиском, который я узнала бы из тысячи. Герб Куракиных.

Мое сердце остановилось, а затем забилось с такой бешеной скоростью, что ребрам стало тесно. Я бросила подсвечник на стол, выхватила из рук мальчишки письмо и дрожащими пальцами сорвала печать.

— Кто передал? Где он? — хрипло спросила я, не сводя глаз со знакомого, резкого почерка.

— Человек графа... На заставе перехватил. Они под конвоем гвардейцев идут, Ваше Сиятельство. Лошадей меняли, так человек графа мне золотой сунул и велел бежать во дворец, — истопник переминался с ноги на ногу. — Я пойду, барышня? Если меня здесь сыщут — запорют до смерти.

Я машинально сняла с пальца золотой перстень с небольшим изумрудом и вложила в грязную ладонь мальчишки.

— Беги. И забудь, что был здесь.

Едва портьера за ним сомкнулась, я бросилась к камину, чтобы прочитать письмо при свете огня. Буквы прыгали перед глазами. Почерк Александра, обычно безупречный, был неровным, с сильным нажимом — он писал в спешке, на колене, под прицелом гвардейских ружей.

«Моя дикая, моя невозможная Анна.

Если ты читаешь это, значит,