Дикорожденный - Перри Торани

Она не приходила в себя.

Его дыхание затуманило визор, пока он смотрел на ее бессознательное тело. После секундного колебания он стянул шлем — ему нужен был воздух.

Человек лежал неподвижно, тихо хватая ртом воздух. Протокол требовал, чтобы он позволил ей умереть. Она не была частью миссии. Ему вообще не следовало преследовать ее корабль. Он должен был дождаться приказа, как и сказал Ворн, и снять Эд'ун с эксплуатации вместе со всеми следами ее пребывания.

От этой мысли его затошнило.

Единственным остававшимся для Айрика вариантом было избавить ее от страданий и убить ее самому, а затем дожидаться спасательной команды, на что могли уйти часы — а может, и дни, учитывая магнитные бури и проблемы с порталами.

Тяжесть сдавила грудь, когда он переводил взгляд с человека на пистолет, всё еще заряженный и висящий на поясе. Лучшим исходом было бы, если бы она умерла прямо сейчас. Худшим — если бы выжила, обременяя его жизнью, с которой он не умел обращаться.

В спешке, пытаясь снять ее тело со своего плеча, он положил ее неправильно. Ее рука неловко свисала с койки.

Ради ее собственной безопасности и благополучия — неважно, что ни то, ни другое его не касалось, — ему придется прикоснуться к ней.

Он тяжело сглотнул, придвигая ее руку ближе к телу, завороженный ее полупрозрачными розовыми ногтями. Гладкие, мягкие руки без шрамов, если не считать естественной текстуры и неровностей кожи. Эта женщина не владела оружием — на ней не было ни единой отметины.

На мгновение он позволил своим обнаженным пальцам скользнуть между ее.

Случайность.

Решив, что нужно продолжить осмотр на предмет травм, он сдвинулся вниз, чтобы проверить ее ступни, и стянул ткань, закрывающую левую ногу.

Он ахнул. Красный, распухший след опоясывал ее лодыжку. Не желая причинять ей еще больше боли, он достал охлаждающие бинты из шкафчика с медикаментами. Бережно перебинтовал ей ногу, а затем опустил, чтобы осмотреть вторую.

К счастью, правая ступня оказалась цела. Но это принесло лишь мимолетное облегчение, потому что ее губы всё еще оставались синими.

Айрик обхватил ее ступню, которая целиком поместилась в его ладони. Завороженный изгибом ее изящного свода, он провел пальцем по подошве.

Ее пальцы подогнулись.

Его дыхание замерло. Он осторожно поднял взгляд, ожидая, что в следующее мгновение услышит ее крик.

Но ее веки даже не дрогнули, оставаясь закрытыми.

Теперь, движимый паникой из-за того, что она не очнулась, Айрик бесстыдно потянулся к ее лицу. И одернул себя лишь в миллиметре от ее волос.

Что с ним не так? Не далее как два цикла назад он забил насмерть шестерых человек, и ни разу его не заботили их лица. Или лица всех тех, кого он убивал до этого. Когда они снились ему, это всегда была бесформенная, кровавая масса обнаженных костей и плоти. Никогда не лицо. Никогда не личность. Почему его так волновала эта?

Что-то странное билось в его груди, пока он смотрел на ее лицо, наполовину скрытое волосами. Возможно, это была надежда. Прошло так много времени с тех пор, как он чувствовал ее так остро, что она ощущалась почти как страх.

Но в основном это была потребность. Он хотел, чтобы она проснулась. Хотел, чтобы она приоткрыла губы и заговорила, чтобы он узнал, поймет ли ее. Чтобы те немногие воспоминания о прародителях, что у него остались, не были напрасными. Чтобы слова, которым они его научили, оказались не ложью или ошибкой, а чем-то значимым.

Его губы дрогнули от жгучего желания сдуть волосы с ее глаз. Но это лишь привлекло его внимание к ее губам, заставив задуматься, как бы они выглядели, если бы она сама вытянула их, чтобы сдуть пряди с лица.

Уллиэль, спаси меня. Что я наделал? Вместо того чтобы исцелиться, к моменту прибытия эвакуационной команды его разум будет разрушен еще сильнее.

И всё же, решив, что по меньшей мере он должен осмотреть ее на предмет травм, чтобы она не истекла кровью на его единственной койке, он глубоко вдохнул, а затем убрал волосы с лица человека.

Жар затопил его. Он склонил голову набок, рассматривая ее. Как будто это могло облегчить сокрушительное напряжение в груди, когда он смотрел на ее лицо. Не помогло. Но он поймал себя на том, что наклоняется ближе, желая, чтобы эта боль терзала его еще сильнее.

К великому и абсолютному ужасу Айрика, он счел ее прекрасной. Каждая мысль после этого осознания зарождалась в иррациональной части его разума, где царили любопытство и изумление.

В ней не было ничего конкретного, что бы ему понравилось. На самом деле, каждая ее черта, если рассматривать ее отдельно, была неправильной — слишком утонченной, слишком яркой, слишком мягкой. Но в целом все эти части складывались воедино, от ее носа до закругленной линии челюсти и слегка приоткрытых губ. Словно она была соткана из сюрреалистичного сна, где всё было странным, но при этом ошеломляюще красивым.

Наклонившись еще ближе — опасно близко, — он пригладил ее густые волосы, чтобы они не мешали. Кончиком пальца очертил изгиб ее темной брови. Затем провел по черным ресницам, покоящимся на щеках, надеясь пробудить какой-нибудь базовый инстинкт.

Ничего. Ни единого дрожания.

Ее щеки теперь порозовели, а губы были уже не такими синими. В отличие от его собственной кожи, ее кожа имела светлый золотистый оттенок. Контраст его каменно-серой кожи с ее щекой вызвал дрожь вдоль позвоночника. Немного чудесную. Но по большей части пугающую. Смотреть на лицо этого человека было всё равно что впервые наблюдать закат на незнакомой планете — жутковато, но притягательно.

Ему нравилось ее лицо. Чем и кем бы она ни была, он знал, что она — воплощение красоты.

И под запретом, — напомнил он себе. Неприкосновенный. Неплененный. Непокоренный. Если она выживет, она будет принадлежать Вейнари, как и ты.

Глухо зарычав, он огляделся и тут же почувствовал себя глупо. Вейнари здесь не было. Связь не работала. Сейчас ему не нужно было быть моразиром. Он мог быть просто мужчиной — тем, кто хоть раз в жизни может проявить милосердие к другому.

На мешковатом костюме, скрывавшем ее тело, были десятки швов, но он не нашел ни пряжек, ни пуговиц — только металлическую полоску, которая никак не поддавалась. Не желая терять время, он пробормотал извинения, а затем разрезал белую ткань.

— Я починить. Я зашить, —