Неверные. Долгий путь к любви - Татьяна Никольская

Я пишу сам, тщательно подбирая слова. В конце, после всех регалий и формальностей, добавляю одну строку, отделённую пустой строкой. Без подписи должности, только инициалы.

«Уверен, ваше мнение будет самым циничным и самым полезным. В.Г.»

Это намёк. На наш диалог, на её «практичный» подход, на то, что я её вижу и слышу. Я отправляю письмо. Дело сделано, теперь — ждать. Не её ответа (он будет формальным согласием), а её реакции на сам факт. На этот шаг, который выводит её из тени её филиала в свет софитов, где она окажется рядом со мной, но уже в ином качестве — не подчинённой, а коллеги, эксперта.

Удовлетворённый, я откидываюсь в кресле. Впервые за долгое время планы на будущее окрашены не только амбициями, но и… предвкушением. Чистым, почти юношеским чувством ожидания следующего хода в увлекательной партии.

И в этот момент, как будто сама судьба решила проверить крепость моего настроя, на личном телефоне, лежащем в стороне от рабочего, загорается экран. Сохранённый контакт. Одно слово: «Ирина».

Удовлетворение испаряется, сменяясь знакомой, изматывающей усталостью. Предвкушение гаснет под налётом горькой реальности. Я смотрю на вибрирующий аппарат, как на неразорвавшуюся гранату. Не отвечать — значит, спровоцировать ещё большую бурю позже. Отвечать — обрекать себя на двадцать минут адского театра.

Я делаю глубокий вдох, беру трубку. Голос включается на автомате, холодный и ровный.

— Алло.

— Валера? — её голос, сладкий и дрожащий одновременно, шипящий от плохой связи или от эмоций. — Это ты? Я пыталась дозвониться… Ты где?

— В офисе, Ирина. У меня работа. Что случилось?

— Случилось? Опять «что случилось»? У нас всегда что-то случается, ты же знаешь! — голос срывается на визгливую нотку, потом резко становится жалобным. — Это Серёжа… Он… он опять.

Мне не нужно деталей. Сценарий знаком до тошноты. Деньги. Или неудача. Или то и другое вместе. И всегда — моя вина. Моя вечная, неискупимая вина за то, что я недостаточно присутствовал, недостаточно давал, недостаточно… любил. По её версии.

— Конкретно, Ирина. У меня мало времени.

— Он проиграл в казино! Очередной раз! Пятьдесят тысяч! Где он их взял? Он же не работает! Это твои гены, твоя жажда риска! — она почти кричит, потом резко переходит на шёпот, полный трагизма: — А теперь к нему какие-то люди могут прийти… Я боюсь за него, Валера! Ты должен что-то сделать!

— Я должен, — повторяю я, и мои слова звучат пусто, как эхо в пещере. — Он совершеннолетний, ему 25 лет, Ирина! Он отвечает за свои долги. Я плачу ему более чем достаточное содержание. Если он предпочитает спускать его в казино — это его выбор.

— Его выбор?! — истерика нарастает. — Это твой выбор! Ты его бросил! Ты нас бросил! Ты занят своей карьерой, своими… своими женщинами! А мы тут одни!

Женщинами. В её устах это слово звучит как ругательство. И в нём, как всегда, нет конкретики, только туманное обвинение во всех грехах. Она ничего не знает о Корнеевой. Не может знать. Это просто её стандартный аргумент в любой дискуссии.

— Ирина, — говорю я, стараясь втиснуть в голос хоть какую-то твёрдость. — Я перечислю тебе деньги, чтобы закрыть этот долг. Последний раз. Ты передашь сыну, что в следующий раз пусть разбирается сам. И что его содержание будет сокращено ровно на сумму его «проигрышей». Это — моё последнее слово по этому вопросу.

— Ты не имеешь права! Ты…

— Я имею все права, — обрываю я её. Холод окончательно вытесняет усталость. — Деньги будут на твоём счету завтра утром. Всё. Больше я не хочу это обсуждать.

Я отключаюсь, не дожидаясь ответа. Знаю, что через минуту она всё равно перезвонит — либо с очередной истерикой и рыданиями, либо с криком. Я выключаю звук и кладу телефон экраном вниз.

Тишина кабинета теперь кажется громкой. Я подхожу к окну. Ночь. Москва. Миллионы огней. Миллионы жизней. Моя жизнь разделена на два чётких, не смешивающихся сегмента.

Там, в прошлом — мир жены и сына. Мир хаоса, вечных долгов, манипуляций, слёз и немых обвинений. Мир, где я навсегда оставался виноватым. Чувство вины я давно похоронил, заменив его чётким, холодным чувством обязанности. Я обязан обеспечивать. Я обязан вытаскивать их из ям, которые они роют себе сами. Это не любовь. Это долговая расписка, которую я подписал двадцать шесть лет назад, и которую теперь невозможно разорвать. Этот мир — как болото. Он не затягивает с головой, но и не отпускает. Просто держит, высасывая силы.

А здесь, в моей нынешней реальности — мир порядка. Власти. Контроля. Здесь всё подчинено логике, расчёту, эффективности. Здесь я не виноват. Я — причина. Я принимаю решения, которые меняют цифры в отчётах, судьбы компаний, карьеры людей. Этот мир выстроен из стекла и стали. Он безупречен. Он… стерилен.

И между этими двумя мирами, словно яркая, трепещущая точка, вспыхнувшая на чёрном экране, — Людмила Корнеева.

Она принадлежит миру порядка. Она его плоть от плоти — умная, эффективная. Но в ней есть то, чего нет в моём стальном мире. Живая, неистовая энергия. Дерзость, граничащая с наглостью. Чувство юмора, отточенное, как бритва. И тщательно скрываемая уязвимость, которую я увидел на том фото — любовь к дочери. Она — воплощённое противоречие. Лёд и пламя в одном человеке. Порядок, но не холодный. Сила, но не жестокая.

Приближая её, я рискую. Рискую столкнуть эти два мира. Я рискую внести хаос в свой безупречный, контролируемый мир. Рискую её карьерой, её покоем.

Я смотрю на тёмный экран телефона, где только что горело имя «Ирина». Отступить? Свернуть с намеченного пути? Отозвать приглашение на форум? Забыть про блокнот и про тот странный, щемящий интерес, который она во мне разожгла?

Нет.

Решение возникает в сознании твёрдо и ясно, без сомнений. Впервые за долгие, очень долгие годы я не просто решаю что-то, исходя из логики и выгоды. Я хочу. Просто и глупо, по-человечески. Хочу видеть её не только в отчётах. Хочу слышать её язвительные комментарии не только на совещаниях. Хочу разгадать эту загадку, имя которой — Людмила Корнеева.

Риск? Да. Но игра стоит свеч. Потому что она — первое по-настоящему живое, настоящее, что появилось в моей жизни за последнее десятилетие. А хаос… с хаосом я как-нибудь справлюсь. Я всегда справлялся.

Я отключаю компьютер. Выхожу из кабинета. Ночь за окном уже не кажется такой холодной. Где-то там, в другом конце города, она, возможно, уже читает моё письмо. И я почти физически