Прощу твою жестокость - Анастасия Долгих

— Ой, только не надо перекладывать ответственность! — притворно возмущаюсь, стараясь не рассмеяться. — Сам прекрасно знаешь, что тебе это нравится.

Он не отвечает, лишь слегка наклоняет голову, позволяя продолжить. Я осторожно провожу диском по коже, чувствуя, как под пальцами напрягаются мышцы.

— Видишь? — шепчу, наклоняясь ближе. — Уже почти не больно. А если бы сразу дал заняться этим, не пришлось бы терпеть.

— Ты невозможная, — повторяет он, но в голосе нет прежней строгости.

Возвращаюсь к обработке царапин, но теперь — с удвоенным усердием.

В воздухе витает лёгкое напряжение, смешанное с теплом и нежностью — именно то, что делает наши будни такими особенными.

ГЛАВА 20. МЫ БОЯЛИСЬ РАНИТЬ ДРУГ ДРУГА

Ник

Смотрю, как Анюта шагает вдоль полок с продуктами в супермаркете. Думаю о нашем разговоре. Чувствую тревогу за неё.

Действительно, если вспоминать нашу первую встречу, то она показалась мне очень хрупкой и ранимой. Я не смог пройти мимо. Захотел как-то помочь. Узнал лучше, а потом… влюбился. Не пожалел об этом ни разу.

За четыре года она не изменилась. Осталась такой же нежной, понимающей, чувствительной. Просто научилась прятать свою слабость от чужих глаз. Оказалось, что и от меня в том числе.

Мы любили и оберегали друг друга. Иногда из-за этого делали глупости, но я представить не мог, что всё обернётся вот так.

Снова прокручиваю в голове её слова о семье, работе и эмоциональном состоянии.

Она… была права во многих вещах.

В прошлом году, в начале декабря, мы точно так же пришли в супермаркет, но атмосфера была иной. Она остановилась у стеллажа с чаем, задумчиво проводила пальцем по упаковкам. В её движениях чувствовалась та самая едва уловимая нерешительность, которую так хорошо знал. Она всегда долго выбирает, даже в мелочах. Наверное, сейчас её мысли тоже где-то далеко, только теперь разглядывает овощи

Вспоминаю, как Аня улыбалась, когда впервые привёз её в этот супермаркет. Тогда всё казалось таким простым: мы смеялись над нелепыми названиями продуктов, придумывали абсурдные рецепты, строили планы на выходные…

Я бы тоже многое отдал, чтобы вернуться в те времена и подарить ей хоть каплю спокойствия, но это невозможно. Нам нужно жить настоящим, где есть всё то, что так её тревожит.

Подхожу ближе к Ане. Она оборачивается с едва заметной улыбкой и спрашивает:

— Как думаешь, взять помидоры сейчас — хорошая идея, или они будут на вкус пластиковые и химозные?

— Можем взять черри, они в любое время года одинаковые.

— Точно! — Аня одобрительно поднимает большой палец вверх и кладёт пару упаковок в корзину.

Тогда я тоже что-то спросил, но теперь не вспомню. Зато эмоции от тона её голоса отпечатались в памяти надолго: она ответила так же дежурно и вежливо, как будто давала интервью. Всё началось ещё тогда…

Ну почему я это игнорировал?!

Когда заходим в отдел, где продаётся чай, испытываю легкое дежа-вю. По позвоночнику проходятся мурашки. Аня берёт пачку зелёного чая со вкусом ромашки. Того самого который пьёт, когда нервничает.

Помню все её маленькие привычки, все тайные знаки: как теребит край рукава, когда волнуется; как задерживает дыхание, прежде чем сказать что-то важное; как смотрит в сторону, если не хочет встречаться взглядом. За четыре года удалось хорошо Аню изучить. Чёрт возьми, я даже помнил размер бюстгальтера!

Так почему всё так вышло? Почему я не уберёг её от тихого саморазрушения?

Наша забота превратилась в ловушку. Мы так боялись ранить друг друга, что перестали говорить по-настоящему.

В тот раз на кухне, когда Аня не могла уснуть и смотрела в стену пустым взглядом… тогда тоже можно было уловить слабый аромат ромашки.

Она сама напоминала цветок: нежная, хрупкая, прекрасная. Мы тогда отдалились, но теперь снова шагали рядом.

Слабое облегчение, конечно. Проблемы-то остались. Первая — её отношения с отцом. Она сорвалась в тот момент, когда говорила, что скучает по нему. Здесь я не смогу действовать один. Возможно, вообще не следует лезть, раз Аня прямо не ищет с ним контакта все эти годы. Проблема вторая — её здоровье. Тут ещё сложнее. Конечно, я сказал о поддержке, но что вообще делать? Проблема третья — её карьера. Действительно ли Аня будет счастлива, отказавшись от того, что приносило ей радость? Сомневаюсь в этом.

Она очень талантлива. Людям её песни нравятся, мне — тоже. Мы классно проводили время на работе, когда снимали разные фото- и видеоматериалы. Скучаю по этому… но не буду настаивать. Если правда не захочет снова ввязываться в индустрию развлечений, то и не надо. Сам всем буду обеспечивать, помогать, оберегать.

«Алхимия» — неплохой лейбл, но Анюта…

Сердце сжимается от нежности, когда смотрю на неё. Она слишком добрая, искренняя, открытая. Это сработало против неё. Пока прожжённые стервы вроде Ангелины идут по головам, используют любые методы и раздвигают ноги по требованию, Аня трудится как пчёлка, снова и снова перебирая в уме рифмы, дорабатывая мелодию, аранжировку, визуальные элементы… всё, до мельчайших деталей. Я тоже люблю заморачиваться и прекрасно её понимаю. Порой это стремление к совершенству губительно. Обычно мы друг друга тормозили, не давали забыться и испортить хороший результат попытками сделать лучше, чем уже получилось.

Про давление — тоже правда. Она со временем научилась лавировать между каверзными подначками, недовольными поклонниками, ожиданиями от руководства, что песня «выстрелит»… но как же ей было тяжело.

Каждый раз, когда Аня выходила на сцену, я видел, как дрожат её пальцы, как она глубоко вдыхает, прежде чем начать петь. Но стоило зазвучать первым аккордам, Анюта преображалась: голос лился свободно, глаза загорались тем особенным светом, который бывает только у человека, полностью погружённого в своё дело.

Обожаю наблюдать за ней в такие моменты.

Сколько бессонных ночей она провела, переписывая тексты, сколько раз стирала пальцы в кровь о гитарные струны, пробуя разные гармонии…

Знать это и видеть, как её труды порой обесценивают те, кто добился успеха куда более простыми способами, невыносимо.

Анюта не сдавалась. Музыка была её крепостью, её убежищем, местом, где не существовало ни интриг, ни подлости, ни циничных расчётов. В ней жила какая-то непоколебимая вера — не в успех, не в славу, а в саму музыку, в её чистоту и правду.

Всё было хорошо, пока не навалилось разом… и теперь мы здесь.

Надо что-то придумать. Вернуть ей чувство безопасности, тепла и комфорта, чтобы могла восстановиться. Я не врал, когда говорил, что хочу быть с ней до