Измена. Ты выбрал не меня - Хелен Кир

Ох, да что же такое! Нужно остановиться. Остановиться. Как-то … надо … Его поцелуи. Руки … Крепкие. Жадные.

Демидов ведет носом по щеке. Тремся кожей, поджигаем себя, как керосиновые разбитые лампы пылаем. Поцелуи как бабочки. Едва касается, а я не могу-у-у. Не могу!

— Не открывай, — льется шепот, приправленный поцелуями. — Я тебя хочу, Левицкая, — сильнее прижимает. Руки блуждают по разнеженному телу. Гладят и трогают. Сминают. — Лен … Лена.

— Пусти, — шепчу смущенно Стасу. — Вдруг что-то важное.

— Здесь сейчас важное, — стягивает с меня штаны, но не даю. Хватаюсь руками за резинку, не пускаю. — Убиваешь меня, слышишь? Хватит играть.

Заливаясь злостью и стыдом, таращусь на его голый скульптурный торс. Слушаю напряженное, возбужденное и вместе с тем сдавленное дыхание. А что я могу сделать? Не продолжать же вакханалию вышедших из-под контроля чувств. Я не готова.

Да какие к черту чувства!

Их быть не может. Все просто. Немного заигрались, позабыв о том, кем являемся друг для друга на самом деле.

Ресницы падают. Взгляд вниз, а там … член. О, боги! Нет-нет-нет!

— Не открывай, — невидяще глядя в сторону, зло выговаривает. — Пусть идут на хрен.

Нет, так не пойдет. Закрываюсь руками, съезжаю попой со стола, выскальзываю. Он разочарованно выпускает.

Упираясь в стол двумя руками, выгибает лопатки горбом. Его кожа мелко дрожит, обрисовывает каждую мышцу. Они как гладкие блестящие ленты перекрещиваются, сплетая узоры. Стас стал еще шире и рельефнее. Он и раньше не страдал огрехами фигуры, а теперь … Волчара сибирский, да и только.

— Одевайся, — стараюсь говорить ровно и ничего не выходит, голос дрожит. — Пожалуйста.

Пока выворачиваю свою кофту, он подбирает мокрую водолазку и натягивает ее. Холодно, наверное. Пф, ладно. Не мое дело.

Атмосфера осязаемо меняется. Демидов, сдвинув брови, дергает ремень. Немного поморщившись, заправляет … ну …. Черт побери, отвожу глаза в сторону. Короткое шипение, слышу, как вжикает молния.

Опускаю голову и по пути натягивая одежду, практически подбегаю к двери. Иначе ее вынесут. На пороге стоят наши.

— Лена, быстрее. Срочно на работу. Пациентка в критическом, а у нас такие операции только ты делаешь.

— Секунду, а Ольга? А Горицкий?

— Его нет! Елена Алексеевна, это жена Могилевского. Пожалуйста, поторопитесь.

— Что там?

— Кровотечение. Везут к нам. Отслойка думаю.

— Успокойся! — приходится прикрикнуть. — Что ж так поздно спохватились, Вадим!

Вадик отмирает. В глазах такая боль, что не по себе становится.

— Она молчала, Лен. Дура-то! — тащит себя за волосы. — Думала само рассосется, наверное. Беременность поздняя. Вот она и потекла крышей. Испугалась. Да не знаю я, что у нее в голове было!

Вадик взволнован. Ничего такого, просто жена Могилевского его родная сестра. Вот и все. Спешно забегаю в прихожую, оставляя открытой входную.

— Зайди, я быстро.

— Одевайся. Я пока на улице покурю. Тебя Марина подождет.

Собираюсь быстрее ветра. Ношусь по квартире, понимаю, что счет на минуты идет. Быстрее! Надо быстрее. Скручивая волосы в бублик одновременно пытаясь обуться.

— Я довезу.

Стас натягивает пальто. Берет мои ключи и мельком взглянув на погром, учиненный нами, хватает за руку, вытягивая из квартиры. Сам закрывает, отдает связку.

— Пришлю сегодня к тебе клининг. Не против?

— Мгм, — витаю в своих мыслях. — Что? А-а-а… Мне все равно. Надо бежать.

— З-здравствуйте, Станислав Николаевич, — заикается Марина, я о ней совсем забыла.

Она замерла статуей, но изо всех сил старается выглядеть как ни в чем не бывало.

— Здравствуйте, — не меняясь в лице кивает Демидов.

М-да. Сплетен надеюсь не будет.

Не оглядываясь, несусь в машину Вадика. Не успеваю сесть и пристегнуться, как он срывается с места. Путь до работы преодолевает быстрее ветра. Бегу, сбивая с ног встречных людей. Вадим за мной. Одновременно с нами во двор въезжает скорая.

Я забываю обо всем.

Цель одна — спасти человека.

— Что случилось? — осматриваю пострадавшую аккуратно, но тщательно.

— Упала. Ударилась животом.

— Когда? Когда я спрашиваю?

— Недавно. Сначала ничего, а потом немного кровить начало. А теперь вообще … Больно-о-о!

— Марина, — зову сотрудницу, — подойди. УЗИ быстро. Везите.

Диктую анализы, которые нужно максимально быстро сделать. Пока пациентку увозят, спешу переодеваться. Через короткое время картина ясна. Опасения подтвердились. Будем оперировать. Где же она? Где моя коллега?

— Мария Петровна, прошу Вас ассистировать.

Рассказываю о состоянии женщины и плане действий.

— С удовольствием, посмотрю еще раз как ты работаешь. Сейчас разберемся, — тщательно обрабатывает руки. — Перчатки! Ну-ка поправь удобнее, что ты как неживая, — шикает на медсестру.

Пациентка готова. Бледная, ей страшно. Всей картины произошедшего конечно ей никто не скажет. Падение откликнулось почти трагически. Но мы сделаем все возможное. Надежда есть. Маленькая, но есть.

Думаю справимся. Главное, чтобы Могилевская не заблажила.

Как только подходим к столу показатели начинают резко падать. Я ухожу от эмоций. Полностью сосредотачиваюсь на происходящем. Нужно рисковать. Это необходимо!

— Анестезия местная будет. Держимся. Держимся, моя хорошая. Надо потерпеть.

— Спасите моего ребенка. Пожалуйста, — стонет Могилевская.

— Тихо, — строго смотрю на нее. Обуздываю расползающийся по ней страх. — Сделаем все возможное. Неонатолога вызовите. Скальпель.

— Елена Алексеевна, анестезия не начала действовать. Нервные окончания еще … — отмахиваюсь от тихого голоса.

— Медлить нельзя. Потерпите, — смотрю на пациентку.

Она, зажав губы, кивает.

— Елена Алексеевна, дайте ей время.

— Нет. Следите за давлением лучше. Делаем надрез. Терпи. Еще. Мгм… Так…

Я не слушаю писк Могилевской. Нельзя. Ее жалеть сейчас нельзя. Нужно спасти ребенка. Так … Что мы тут имеем …

Руки летают. С каждой минутой я падаю в процесс операции глубже. Теснее сплетаюсь с ходом и действиями. В голове складываются чистые формулы работы.

На автомате командую, не переставая работать. Терпит. Молодец, терпит.

Отдаю ребенка неонатологу. Писк новорожденного торжественным гимном льется в уши, но я не позволяю себе лишнего проявления.

— Извлекаем плаценту.

Завершив с ней манипуляции, хвалю свою терпеливую пациентку.

— Вы молодец. У вас замечательный малыш. Коллега, работаем. Зажим.

Вытащу. Могилевская у меня еще родит потом. Смогу. Я смогу. И благо все заканчивается хорошо.

— Ты посмотри, — восхищенно тянет Мария Петровна. — И матку сохранила. Еленочка Алексеевна, да ты высшая лига у нас! Поздравляю!

* * *

После тяжелых операций мне всегда хочется выкурить сигарету. Прикол в том, что я не курю.

Каждая моя операция является маленькой победой. Это тот наркотик, что подпитывает и заставляет вновь и вновь идти на работу. Наверное, я довольна собой. То есть не собой, а тем, что делают мои руки. Сегодняшняя очередное доказательство.

Только вот что-то все равно ломается в системе координат. Странная я, непонятная. Уродка и все.

А город живет.

Смотрю вниз на неоновые огни.