Алиса. Не моя сказка - Марина Зимняя

у нее высоченный, метра два с половиной, да еще и с пиками. Это, как ни странно, меня тоже не пугало. Но взлететь орлом над зубастою изгородью мне так и не удалось, потому что словно из ни откуда появился тот Мерс и затормозил около двора с таким же свистом, как и я минутой ранее.

Здоровенный мужик выскочил из машины и сразу же обложил меня великим и могучим матом. По всей вероятности, ему совсем не понравилось место моей стоянки. Но я тоже не робкого десятка, поэтому ответочка ему прилетела соответствующая.

Миниатюрная блондинка с огромными круглыми глазами с трудом сдерживала этого верзилу, то и дело бросая на меня странные взгляды. Алисино «папочка» стало вишенкой на торте этого вечера. Мой байк был изъят «на штрафстоянку» у них во дворе. А мне было приказано принести водительское удостоверенье лично «папочке».

А еще не подходить к его дочери ближе, чем на сто метров. Долгие уговоры тети Светы и слезы Алисы немного смягчили его настрой. Мне разрешили приближаться к ней на десять метров и не ближе. Так мы и общались всю следующую неделю. Алиса стояла на балконе, а я у ее забора. Телефон у нее этот изверг тоже отобрал. К тому же он мельтешил постоянно где-то поблизости, время от времени отпуская не лестные комментарии в мой адрес.

Ее мама была более приветлива, но мужа слушалась. Тоже не отпускала Алису гулять. Ее старшие сестры угорали над нами, а младший братец тайком передавал мне записки от нее. Алиса уговаривала меня перестать приходить. Надеялась на то, что отец быстрее оттает и выпустит, наконец, ее из заточения. Но я решил брать это семейство измором, поэтому являлся к ней каждый день после работы, которую стал брать все чаще, потому что цветы на городских клумбах имели свойство отцветать и заканчиваться, а ходить к девушке с пустыми руками не хотелось. Заработав свои кровные три копейки, я топал на Лискин адрес и торчал под ее забором полтора — два часа ежедневно.

После недельного паломничества к ее забору. Как сейчас помню, это случилось на восьмой день. До меня снизошел Алисин батя и, позвав на разговор, разрешил мне встречаться с его дочерью, но только у него на глазах. Уверена, что с ним как следует поработала Лисина мама, иначе вряд ли мне светило хоть что-нибудь. Нам было запрещено абсолютно все. Никаких мотоциклов для нее, разумеется. Ни каких рук, для меня — само собой. Я могу приходить к ним домой, она ко мне — нет. Могу провожать ее домой, но только пешком. И еще много пунктиков в таком же духе.

Его финт с «штрафстоянкой», хорошо так простимулировал меня на пересдачу экзаменов, и позволил мне в самые короткие сроки обзавестись новым документом.

* * *

— Юра! Пожалуйста, успокойся! — Алиса с мольбой заглядывает мне в глаза. В них написано, что она уже тысячу раз пожалела, что позвала меня на свою репетицию.

— Легко сказать, успокойся! Ты думала, я буду на это смотреть и аплодировать?

— Ну мы же ничего такого не делаем! Это просто спектакль! Постановка!

— Этот утырок просто тискает мою девушку и называет это все постановкой, — с трудом держу себя в руках. Кисть ноет, трясу ее из стороны в сторону. От этого боль только усиливается. Выбил… Этого додика увели умываться. Тучная тетка с шевелюрой а-ля Алла Борисовна носится по залу, причитает и названивает кому-то.

— Да не нужна ему скорая! — выкрикиваю, не выдержав ее суеты. — Помажьте ему шнобель зеленкой! Все равно он «чудовище»!

— Алиса! Чтобы этого бандюгана здесь больше не было! — гневно чеканит тучная тетя, глядя на Алису. Меня игнорирует. Видимо, общение с такими людьми, как я, претит ее тонкой душевной организации.

Алиса, чуть не плача, тянет меня в сторону выхода. К нам на встречу бежит мелкая девчонка, уменьшенная копия той, которая никак не может успокоиться, курсируя по залу, как баржа.

— Алиса! Держала бы ты своего гопника при себе и подальше отсюда! — с той же интонацией, что и начальница их богадельни, выдает мелочь.

Алиса, проигнорировав ее, волочет меня к выходу. Надо же, какая сильная.

— Это еще кто?

— Это моя бывшая лучшая подруга… Ты, кстати, сломал нос ее парню!

— У этой недоросли еще и парень имеется. Хотя, если это тот чипушила. Неудивительна, что они вместе.

— Юра! Не делай так больше! Тамара Анушевановна могла вызвать полицию. А если ты ему его действительно сломал, то жди вечером домой наряд.

— Да ничего я ему не ломал! Немного подправил форму. Походит с опухшим шнобелем несколько дней.

Алиса роняет лицо в ладони.

— Зря я тебя позвала… Не приходи пожалуйста, больше в театр.

17

Закрываю дверь за Вероникой и сразу распахиваю шкаф. Раздвигаю пальто и куртки. В глубине гардероба стоит гитара. Протягиваю руку к потертому чехлу.

Это гитара Юры. Он подарил мне ее, сказав, что ученик превзошёл учителя и ему она больше ни к чему. Сказал, что в нашей паре за музыку должна отвечать я.

Вытаскиваю старый, видавший виды Парквуд. Моя классическая Ямаха осталась дома. Его гитара — едва ли не первая вещь, которую я подготовила к переезду. Папа пытался оставить ее дома. Подсовывал свой подарок. Но я все равно увезла из дома последний подарок Юры. Она была дорога ему. Он рассказывал, что купил ее с рук на первые заработанные деньги лет в четырнадцать. Говорил, что собирался кадрить девчонок. Но научился играть только песни группы Кино.

Присаживаюсь на стул. Закрываю глаза и медленно перебираю струны. Расстроена… Давно я не брала ее в руки. Подкручиваю колки. Я никогда не пользовалась тюнером, чем очень сильно впечатляла Юру. Мне нравилось видеть восхищение в его глазах. А удивить его было не сложно, он очень искренне впечатлялся простыми вещами.

Добиваюсь нужного звучания. Снова прикрываю глаза и представляю, что сижу у него на коленях. Его кисти лежат поверх моих рук. Он обнимает меня, а я обнимаю его гитару. Его пальцы осторожно переставляют мои на нужные лады. Я давно во всем разобралась, просто посмотрев несколько роликов в интернете. Но мне так нравилось ощущать его губы около своего уха, его слегка дрожащий голос, пробуждающий во мне трепет. Поэтому я вела себя как слепой котенок, которого нужно направлять, и с ума сходила от ощущения каких-то невероятных вибраций во всем теле. «Все просто, — звучит в голове его голос. — Четыре аккорда, один и тот же бой.