Наследник для бывшего - Аделинна Хилл

Но работа не идет. В голове — сплошной хаос.

Мысли, как назло, упорно отказываются подчиняться ледяной логике. Они не крутятся вокруг работы, а только вокруг неё.

Дарина.

Снова в моей голове.

Снова смотрит на меня этими своими глазами, в которых плещется то ли застарелая обида, то ли невысказанная правда.

И этот поцелуй в лифте…

Черт.

Я до сих пор чувствую на губах её вкус — смесь мяты, отчаяния и того самого тепла, которое я пытался вытравить из себя четыре года. Четыре года я строил этот панцирь из ненависти, а он треснул от одного прикосновения. Слабость. Непростительная слабость.

Я не должен был этого делать.

Не должен был подпускать её так близко к себе.

Я помню, как смотрел на неё. Как видел этот загнанный, но всё ещё упрямый блеск в глазах. Я хотел её сломать. Хотел, чтобы она почувствовала хоть сотую долю той боли, которую я носил в себе четыре года. Моя ненависть к ней далжна была стать моим щитом.

Но когда я прижал её к холодному металлу стены, все мои щиты разлетелись в пыль. Вместо ненависти я почувствовал тепло. Чёртово, предательское тепло, которое мгновенно разлилось по моим венам.

Я иду по длинному коридору к кофемашине, чеканя шаги по дорогому паркету. Вдруг краем глаза улавливаю движение. Что-то яркое, совершенно неуместное здесь, проносится мимо, едва не сбив меня с ног.

— Эй! — реагирую мгновенно, на чистых рефлексах.

Хватаю мальчишку за ворот ярко-синей футболки, притормаживая его безумный бег. Пацан — года три-четыре на вид, не больше, резко замирает. Я ожидал чего угодно: слез, истерики, дикого испуга, но он просто медленно оборачивается. Спокойно. С вызовом, который я никак не ожидал увидеть у ребенка.

Внутри что-то болезненно, до хруста ёкает.

— Ты кто такой и что здесь делаешь, мелкий? — спрашиваю я. Голос звучит непривычно хрипло. Я пытаюсь придать ему строгость, но руки почему-то слегка подрагивают.

— Я ниндзя! — серьезно, без тени страха заявляет пацан. Он поправляет за поясом пластмассовый меч. — А вы, наверное, главный великан этой крепости? — Допустим, — я невольно ослабляю хватку, разглядывая его. — И где же твои родители, великий ниндзя? Почему ты бегаешь по моей крепости один?

— Я тут с мамой. Она ушла на очень важное совещание ниндзя и велела сидеть в засаде, — он машет ручкой в сторону приемной. — Но там у окна был очень большой жук. С рогами! Я должен был его выследить и обезвредить.

С мамой. В субботу. В моем закрытом офисе. — Пойдем-ка со мной, боец, — я беру его за руку. Его ладошка — крошечная, доверчиво теплая. По телу проходит мощный электрический разряд. — Разберемся, кто твоя мама. Подождем её в моем кабинете. Там жуков нет, зато на полке стоят модели настоящих гоночных машин. Видел такие?

— Настоящих? — его глаза загораются тем же азартом, который я каждое утро вижу в зеркале. — С колесами, которые крутятся? Идём, великан!

В кабинете я усаживаю его в огромное кожаное кресло. Он почти тонет в нем, но выглядит на удивление гармонично. Как будто он здесь и должен быть. Мальчишка не зажимается. Наоборот, он с любопытством изучает мой стол и тянется пальчиком к моей ручке.

— Тебя как зовут? — я присаживаюсь на край стола прямо напротив него, не в силах отвести взгляд. — Тимофей.

— И как же зовут твою маму, Тимофей?

— Маму зовут Дарина. Она у меня самая красивая и самая смелая на свете, — он говорит это с такой бесконечной, чистой гордостью, что у меня в горле встает колючий ком.

Тимофей.

Дарина.

Три года…

Девять месяцев плюс три года.

Математика — жестокая штука. Она не оставляет места для надежды или сомнения. Сердце начинает бить в ребра с такой силой, что, кажется, этот грохот заполняет всё помещение. Я смотрю на этот непокорный вихор на макушке, на форму носа, на то, как он прищуривается.

Мир за пределами этого кабинета буквально перестаёт существовать. Оглушительная тишина давит на перепонки. Это не просто сходство. Это какая-то пугающая точность. Когда он поднимает на меня взгляд, я чувствую, как в груди что-то с треском лопается. Это мой взгляд. Пронзительный, изучающий.

Мой. Это мой ребенок. Она скрыла его. Она украла у меня моего сына.

Как она могла? Как она посмела единолично решить, что я не достоин знать о нём? Как она жила все эти годы, глядя в это лицо каждое утро и зная, что я считаю её предательницей, пока здесь, в этом маленьком человеке, течёт моя кровь?

И в этот момент я понимаю, что война с Дариной только что перешла на новый уровень.

— И часто ты с мамой на работу ходишь, Тимофей? — мой голос едва слушается меня. — Нет, только сегодня. Тётя Валя заболела, — пацан вздыхает, его плечики поникают. — А мама вчера плакала. Она думала, я сплю, но я слышал. Сказала, что её один злой дядя сильно обидел. Вы не знаете, кто этот дядя? Я бы его мечом… прямо в сердце! Чтобы мама больше не плакала.

Слова ребенка бьют по живому.

«Злой дядя»

Это я. Тот, кто превратил её жизнь в ад четыре года назад. Тот, кто вчера снова довел её до слез.

Договорить он не успевает. Дверь кабинета распахивается так, что едва не слетает с петель. На пороге стоит Дарина. Бледная, как мрамор, с застывшим, первобытным ужасом в глазах. Она дышит так, будто бежала марафон по раскаленным углям.

— Тимоша! — этот крик полон такой запредельной боли, что я невольно вздрагиваю.

Слово вырывается из неё с горечью. В нем — страх матери, который знает только одно: вернуть дитя целым и невредимым. Ощущаю, как в висках застревает звон, как мир вокруг сжимается и слышен лишь её голос. В нём — вся её отчаянность, вся та правда, которую она пыталась скрыть.

Дарина бросается к сыну, закрывая его собой, прижимая его голову к своему животу. Она смотрит на меня как на монстра, пришедшего за её душой. За её спиной, бледная и растерянная, маячит Марго. Её лицо — смесь испуга и ужасающего понимания того, к каким берегам вынесло открытие. Она делает шаг вперед, хочет что-то сказать, но молчит — потому что знает, что слова