Между нами лёд - Лиана Райт

Снаружи, за окном, в саду поднялся ветер. Ветки дрогнули, мокрые, тёмные, и ударили друг о друга с сухим, почти зимним звуком.

Дарен помолчал.

Потом сказал очень тихо:

— Я вернусь к вечеру.

И вот это было хуже всего.

Не приказ. Не объяснение. Просто факт, уже выбранный за нас обоих.

Я знала этот тон.

Когда он так говорил, спорить дальше было всё равно что пытаться отогреть ледяную воду дыханием.

Я всё же попыталась.

Не остановить его совсем — к этому моменту я уже достаточно знала Дарена, чтобы понимать: прямой запрет только загонит его глубже в ту опасную, почти нечеловеческую собранность, где он становится гладким, как клинок, и почти таким же бесполезным для разговора. Но замедлить, увести, сдвинуть хоть что-то в его дне — это я ещё могла попробовать.

— Тогда хотя бы отложите до часа, — сказала я. — Поешьте сейчас, а не после. И отмените всё, что идёт следом.

Он обернулся.

— Вы действительно считаете, что моя жизнь устроена так гибко, как ваше расписание компрессов?

— Нет. Я считаю, что вы опять пытаетесь выжать из себя больше, чем нужно.

— “Нужно” — опасное слово, Тэа. Особенно в устах человека, который не видит всей картины.

— Я вижу достаточно, чтобы понять: в таком состоянии вам не стоит идти ни на какие встречи.

— Не в таком.

— Тогда дайте мне руку.

Он не двинулся.

— Нет.

Одно короткое слово. Спокойное. Без резкости. И именно от этого спокойствия у меня внутри всё сжалось сильнее.

— Вы слишком поздно вспомнили о праве на отказ, — сказала я.

— Напротив. Я вспоминаю о нем всякий раз, когда вы начинаете принимать мой дом за филиал лечебницы.

— А вы — всякий раз, когда я подхожу слишком близко к правде.

Это его задело. Совсем чуть-чуть — только тень в лице, только резче обозначившийся изгиб губ. Но я уже давно научилась видеть его мелкие трещины раньше, чем он сам успевал их загладить.

— Не переоценивайте свое значение, — сказал он.

— И не думала. Я переоцениваю только ваше умение притворяться, что вы ещё управляете каждым шагом этого процесса.

Вот теперь он подошёл ко мне сам.

Не стремительно. Не с угрозой. Хуже. Как идут к опасной точке люди, заранее знающие, что выиграют уже тем, что сохранят голос ровным.

Он остановился так близко, что я почувствовала знакомый сухой холод от его кожи еще до прикосновения.

— Вы забываетесь, — произнес он.

— А вы — слишком много на себя берёте.

— И всё же не вам определять, сколько именно.

Я вскинула подбородок.

— Тогда кому? Бумагам? Бэрроу? Тем людям, которые годами помогали вам быстрее собраться обратно, лишь бы вы продолжали делать вид, что цена уже давно не касается никого, кроме вас?

На секунду мне показалось, что я зашла слишком далеко.

Не потому что он испугал бы меня резкостью. Просто в его лице вдруг стало слишком мало человеческой реакции. Не злость, не обида, не даже привычное раздражение — что-то более холодное, почти пустое, как если бы слова упирались уже не в мужчину, а в ту часть его, которая давно привыкла переводить всё лишнее в молчание.

И именно это меня остановило.

Я медленно выдохнула, заставила себя опустить плечи и сказала уже тише:

— Хорошо. Не отменяйте встречу. Но вы поедите сейчас. И после вернетесь ко мне, а не уйдете в кабинет до полуночи.

— “Ко мне”? — переспросил он почти без выражения.

Я чуть не скривилась.

— В дом. В осмотр. К вашему состоянию. Выбирайте любую формулировку, которая не оскорбит вас сверх меры.

Вот тогда он всё же усмехнулся.

Коротко. Почти зло. Но достаточно по-человечески, чтобы я поняла: край еще не пройден.

— Не воображайте, будто вы способны торговаться в этой манере всякий раз, когда я вам не нравлюсь.

— А вы не воображайте, будто сможете каждый раз уйти от меня, просто сделав вид, что стали еще вежливее обычного.

Несколько секунд мы стояли молча.

Потом Дарен отступил на шаг.

— Полчаса, — сказал он.

— Что?

— Вы просили час. Получите полчаса.

Я посмотрела на него и с неожиданной для себя ясностью поняла, что это и есть предел сегодняшней победы. Жалкий. Недостаточный. Но реальный.

— Хорошо, — сказала я.

Он уже повернулся к двери, когда я добавила:

— И вы поедите.

Не оборачиваясь, он ответил:

— Вы поразительно дурно переносите, когда с вами соглашаются.

Дверь закрылась.

Я осталась одна посреди комнаты и только тогда поняла, как сильно свело пальцы.

Даже в уступке он умудрялся оставаться почти невыносимым.

Хуже было другое: сегодня я впервые почувствовала не просто тревогу за его тело.

Тревогу за то, как далеко он уже заходит в эту холодную, безупречную точность — туда, где в нём с каждым разом остаётся всё меньше от живого человека и всё больше от самой магии, которой он так долго себя подчинял. И от того, как трудно становится вернуть его словами, прежде чем это случится снова.

Глава 10

Он вернулся раньше, чем обещал.

И именно это меня испугало.

Не потому что я решила, будто он вдруг начал дорожить моими словами настолько, что готов перестраивать день ради моего душевного покоя.

Нет.

Не шаги — шаги были почти бесшумны. Воздух. Всё тот же короткий, знакомый уже холод, только на этот раз он пришёл раньше самого движения, будто комната сама успела насторожиться до того, как дверь открылась. Потом щёлкнула ручка, и Дарен вошёл, не глядя на меня.

С первого взгляда он выглядел безупречно.

Со второго — неправильно.

Сюртук застегнут, ворот безукоризнен, лицо спокойно. Но это спокойствие стало совсем не человеческим. Не ледяная власть, не аристократическая сдержанность, не дурной характер. И даже не усталость.

Он был слишком точен. Слишком собран. Как будто всё, что обычно делало присутствие живого человека хоть немного текучим — усталость век, случайный жест, неровность вдоха, — сейчас оказалось вычищено подчистую.

— Дарен, — сказала я.

Он остановился.

Не сразу ответил. Только медленно повернул голову, и мне вдруг стало почти физически неприятно от того, насколько пустым казалось это движение. Не мёртвым — нет. В нём было слишком много силы для всего мертвого. Но опасно лишенным той мягкой человеческой инерции, которая обычно успокаивает взгляд.

— Я