Между нами лёд - Лиана Райт

Меня задевали не симптомы. Не его руки. Не даже то, как далеко он научился заходить в магию и возвращаться обратно.

Меня задевало, что он говорит об этом как о погоде. Как о чем-то, что давно уже не заслуживает ни спора, ни ярости, ни даже удивления.

— Да, — сказала я наконец.

Одно короткое слово.

И в этой секунде между нами произошло нечто хуже откровенности.

Правда.

Не вся. Но достаточно, чтобы потом уже нельзя было притворяться, будто мы говорим только о режиме, настоях и его дурном нраве.

После этого мы долго молчали.

Неловкость предполагает возможность отвлечься, сбежать в приличную тему, сделать вид, что ничего особенного не произошло. Здесь же всё было уже слишком ясно. Сказанное осталось между нами как тёплый металл: не обжигает, если не трогать, но и забыть о нём невозможно.

Дарен сидел в кресле, чуть опустив голову, и теперь в нём снова проступало больше человека. Не мягкость — до нее было далеко. Но обычная тяжесть тела, нормальная усталость век, хрипотца в голосе. Пугающая безупречность схлынула, как вода после прилива, оставив на месте мужчину, которого теперь хотелось не лечить даже, а просто не выпускать обратно в тот ледяной, слишком точный слой, где он переставал быть человеком в полном смысле этого слова.

Я поймала себя на этой мысли и почти зло отвернулась.

Вот именно этого я и не должна была чувствовать.

Не с ним. Не в этом доме. Не там, где всё ещё должно было оставаться только работой.

Но телу было всё равно. Оно уже успело запомнить его слишком близко — руки, голос, паузы, холод кожи. И это было хуже любой мысли.

— Вы можете идти, — сказал Дарен спустя некоторое время.

Я посмотрела на него.

— Нет.

Он слабо усмехнулся.

— Как быстро вы нашли универсальный ответ.

— Как быстро вы начали на него рассчитывать.

Он поднял глаза.

На этот раз в них не было ни обычной холодной насмешки, ни той страшной точности, которая сегодня днём почти заставила меня почувствовать себя рядом с чем-то иным, а не просто с человеком. Только усталость и внимательность. Человеческая, почти незащищённая.

— Тэа, — сказал он тихо, — Вы не обязаны сидеть здесь до ночи.

— А вы не обязаны каждый раз делать вид, что хотите, чтобы я ушла.

На это он не ответил.

И именно молчание снова всё сказало за него.

Я взяла со стола чистую ткань, смочила её, подала ему. Он принял.

Потом ещё воду.

Потом настой — без спора, без попытки уколоть, без привычной холодной защиты. Не покорно. Просто так, как принимают уже не только необходимость, но и присутствие человека рядом в этой необходимости.

Я сидела на низком табурете у его кресла и вдруг поняла, насколько странной стала сама геометрия между нами. Если бы кто-то вошёл сейчас в комнату, он увидел бы хозяина дома и его личного целителя. Всё прилично. Всё в рамках. Всё объяснимо. И всё это было бы неправдой.

Потому что правда жила не в том, как это выглядело.

Потому что дело было уже не в том, как это выглядело со стороны.

Дело было в знании, которое слишком быстро стало телесным: я уже знала, какими холодными бывают его руки в худшие часы, когда он позволяет мне остаться рядом, а когда пытается отстранить, в какие минуты он ещё держит лицо, а в какие — слишком близко подходит к той грани, где магии в нём становится больше, чем человека.

И мои слова теперь задевали его уже не только как слова целителя. Как женщины, которая видела слишком много и всё равно не отступала.

Кажется, он и сам начал различать, когда мой голос становится тише не из одной лишь профессиональной осторожности, а потому что мне действительно больно видеть его таким.

После этого ни одна разумная женщина не должна продолжать оставаться на месте.

Разумеется, я осталась.

Дарен прикрыл глаза, потом сказал, не открывая их:

— Если вы и дальше будете смотреть на меня так, мне придётся начать подозревать в вас дурное сердце.

Я даже не сразу поняла, о чём он.

— Как именно я смотрю?

— Слишком внимательно.

Я хотела отшутиться. Хотела ответить чем-нибудь острым, легким, привычным. Но слов не нашлось.

Потому что он сказал правду.

И мы оба это знали.

— Уже поздно, милорд, — сказала я вместо этого. — Подозрения вам не помогут.

Уголок его рта чуть дрогнул.

Совсем немного.

И от этого движения мне стало страшнее, чем от всей его прежней ледяной силы.

Потому что оно было человеческим.

***

Вышла я от него только глубокой ночью.

Дом к этому часу давно затих, и в коридорах стояла та особая тишина, которая бывает только в старых домах с толстыми стенами, где каждый звук знает себе цену.

И всё же я шла по коридору с очень ясным ощущением: назад уже не вернуться.

Не потому что между нами случилось что-то постыдное, необратимое, громкое. Ничего такого не было. Ни поцелуя, ни признания, ни даже откровенной нежности — Дарен, пожалуй, скорее согласился бы на второе министерское совещание подряд, чем на откровенную нежность в моем присутствии.

Просто теперь я знала, каким он бывает в те часы, когда не успевает до конца собрать себя обратно.

Знала не по записям. Не по городскому шепоту. Не по собственным аккуратным выводам.

Телом.

Памятью рук. Голосом. Той пугающей точностью, которая проступает в нём, когда магии становится слишком много. И тем моментом, когда он всё же позволяет вернуть себя обратно — не до конца, не мягко, не покорно, но достаточно, чтобы в лицо ему вернулось человеческое.

Я остановилась у окна в конце коридора и положила ладонь на холодное стекло.

Снаружи не видно было почти ничего. Только редкий блик воды на дорожке и тёмные ветви сада.

Дом дышал вокруг меня медленно, тяжело, привычно. Где-то за несколькими дверями спал человек, о котором город продолжал шептать как о чудовище, бедствии, последней мере и чем угодно ещё. А я вдруг понимала: всё это уже не главное.

Главное теперь было в другом.

Дарен позволил мне увидеть не слабость и не красивую страшную тайну, а то место, где он каждый раз перестаёт быть просто человеком — и где потом с той же страшной привычкой собирает себя обратно.

А я осталась рядом.

Не как врач. Не только