Между нами лёд - Лиана Райт

Но часть меня всё равно слышала, как он листает страницы, как тихо отодвигает чашку, как один раз задерживает дыхание чуть дольше обычного, прежде чем снова продолжить читать.

Он тоже был слишком близко.

Раньше мы могли провести вечер в одной комнате и не чувствовать этого так остро. Теперь само его молчание имело форму. Тяжёлую, раздражающе собранную. И всё, что я делала — перо в пальцах, поворот головы, поправленный рукав, — почему-то казалось гораздо более заметным, чем должно было быть в приличном доме между архимагом и его личным целителем.

— Вы устали, — сказал он вдруг.

Я подняла глаза.

— Простите?

— Вы сегодня устали.

Это не было вопросом.

Я несколько секунд смотрела на него, не сразу понимая, что именно так задело. Наверное, простота. Он не спросил это как вежливость. И не сказал как случайное замечание. Просто отметил — так же, как я давно отмечала его голос, руки, паузы.

— Ничего нового.

— Для вас, возможно, — сказал он спокойно.

Я переложила ладонь на обложку, не сразу решаясь поднять глаза.

— А для вас?

Дарен помолчал дольше, чем требовал такой простой вопрос, потом отложил перо.

— Для меня тоже.

Я не сразу ответила.

Потому что это была уже не просто тишина и не просто привычка.

Это был тот момент, когда другой человек начинает видеть тебя не только в ту минуту, когда ты входишь в комнату, но и в том, как ты существуешь внутри собственного дня.

***

Первое по-настоящему личный разговор произошел из-за книги.

Совсем не романтично. Не ночное признание. Не прикосновение, от которого потом не спят до рассвета. Гораздо хуже: мелочь, которую мужчина замечает только в двух случаях — либо от скуки, либо потому что уже слишком часто смотрит на тебя.

Я сидела у окна в малой гостиной и просматривала старый атлас трав, когда Дарен вошел без предупреждения. На нем был темный домашний жилет вместо сюртука, и это само по себе уже значило, что день выдался долгим: в такие часы он не тратил силы на лишнюю форму, если мог позволить себе стены собственного дома.

Он остановился у полки, снял одну из папок, пролистал несколько страниц и вдруг сказал:

— Вы снова читаете с конца.

Я подняла голову.

— Что?

— С конца, — повторил он, уже спокойнее. — Вы всегда так делаете. Сначала смотрите последние страницы, потом возвращаетесь к началу.

Я молчала чуть дольше, чем требовала вежливость.

— Вы следите за тем, как я читаю книги?

— Я живу в одном доме с женщиной, которая переворачивает порядок у всего, к чему прикасается. Это трудно не заметить.

— Вы уклоняетесь от ответа.

— А вы, Тэа, как всегда, придаете мелочам лишний вес.

Но не отрицал.

Я закрыла атлас и положила ладонь на обложку.

— И давно вы это заметили?

Дарен стоял вполоборота, листая свои бумаги с тем видом, который у него обычно означал: разговор я веду, но ещё не решил, сколько вам позволю из него вынести.

— Достаточно давно.

— И ничего не сказали.

— А зачем? Я не знал, что вы нуждаетесь в комментарии к своим дурным привычкам.

Я чуть улыбнулась.

— Это не дурная привычка. Просто мне всегда важнее знать, чем всё закончится.

Он поднял взгляд.

— Я догадывался.

Вот тут по спине и прошёл тот самый тонкий холод, который уже давно не имел ничего общего с его магией.

Потому что в этой короткой реплике было больше личного внимания, чем в любой открытой любезности. Он заметил не чашку, не часы, не настой, не мою усталость. Он заметил способ, которым я читаю книги. Мелочь настолько нелепую и частную, что от неё становилось опасно почти физически.

Я отложила атлас.

— Тогда, пожалуй, вы знаете обо мне больше, чем положено пациенту.

— “Положено” — скучное слово, — сказал Дарен. — И к тому же вы давно нарушили все границы, за которыми оно ещё что-то значило.

Это было сказано почти лениво.

Я посмотрела на него внимательнее.

Он уже снова опустил глаза к папке, но я видела линию рта, слишком спокойно собранную для человека, который якобы не придаёт этому значения. Дарен вообще умел держаться так, будто любая личная мысль о ком-то — всего лишь побочный эффект наблюдательности. Но у меня уже был некоторый опыт с его безупречной ложью.

— А вы? — спросила я. — Тоже всегда хотите знать, чем всё закончится?

Он помолчал.

Потом закрыл папку.

— Нет, — сказал он. — Я предпочитаю знать, где именно всё начинает идти не туда.

Я почувствовала, как кончики пальцев на обложке книги становятся холоднее.

Разговор шёл о чтении, да.

И ни о чём ином.

Вот только мы оба понимали, что это уже неправда.

С того вечера даже самые безобидные разговоры между нами слишком легко переставали быть безобидными. Достаточно было одной лишней паузы, одного взгляда, одной фразы, сказанной чуть тише обычного, — и под ней сразу проступало что-то другое, куда менее безопасное.

Самая опасная сцена недели вышла из-за манжеты.

До смешного простая вещь.

После ужина я нашла его в кабинете у камина: Дарен сидел в кресле, с одной рукой на подлокотнике, другой — придерживая лист бумаги, который явно уже не читал по-настоящему. В комнате было тепло, но сухо, за окнами шел привычный мелкий дождь, и этот звук почему-то делал всё теснее.

Я подошла ближе и сразу увидела, что правая манжета у него застегнута неровно. Не так, чтобы это заметил кто угодно. Но я давно уже смотрела на него внимательнее, чем следовало бы целителю.

— Вы умудрились застегнуть это криво, — сказала я.

Он опустил взгляд на запястье.

— Мир, полагаю, переживёт.

— А я — нет. Руку.

Он посмотрел на меня поверх бумаги. В светлых глазах мелькнуло знакомое раздражение — легкое, почти ленивое. Но руку всё же протянул.

Я встала слишком близко. Это стало ясно сразу, как только мои пальцы коснулись ткани.

Манжета была тёплой от его кожи, запонка — мелкой и упрямой, и вся эта мелочь заняла бы секунду, если бы не одно обстоятельство: Дарен не отвел руки. И я тоже не отошла на шаг, как следовало бы приличной женщине, пусть даже очень упрямому целителю.

Вместо этого мы оба почему-то замерли в самой неудобной точке.

Я чувствовала его слишком ясно — тепло на внутренней стороне запястья,