Между нами лёд - Лиана Райт

— А раньше были уверены?

Я подняла на него глаза.

Дарен смотрел спокойно. Слишком спокойно для мужчины, который всего несколькими фразами и одним шагом почти лишил меня привычной почвы под ногами. И только в самой глубине взгляда уже жило то, что делало всё ещё хуже: он знал. Не догадывался. Знал, что делает со мной.

— Это жестоко, — сказала я.

— Что именно?

— Делать вид, будто вы не понимаете.

Он опустил голову чуть ниже.

— Тэа, я понимаю слишком хорошо.

Вот после этого слова уже не помогали.

Не потому что прозвучало что-то откровенное. Наоборот. Всё ещё почти пристойно. Почти сдержанно. Почти можно сделать вид, что речь идёт о чём угодно. И всё же в комнате стало так тесно, что даже огонь в камине ощущался как часть одного общего жара, который давно уже не имел отношения к уюту.

Я отвела взгляд первой.

Потому что если бы продолжила смотреть на него так, как смотрела сейчас, то выдала бы всё раньше времени — голод, страх, боль, ту нежность, от которой самой становилось неловко, и ещё что-то более темное, более женское и уже совсем не связанное с моей работой.

Дарен заметил и это.

— Посмотрите на меня, — сказал он.

Я не шевельнулась.

— Не надо.

— Тэа.

Господи.

Один только его голос — тише обычного, ниже, с этой знакомой шершавой усталостью — уже сам по себе стал прикосновением.

Я всё-таки подняла глаза.

И поняла, что он никуда не отпустит меня сегодня без правды.

— Я не могу больше делать вид, что это всё ещё только работа, — сказала я.

Слова вышли тише, чем хотелось, и всё же слишком ясно. Они повисли между нами без права на отступление, и на секунду мне показалось, что сейчас Дарен спасёт нас обоих своим обычным холодом. Скажет что-нибудь резкое, сухое, безупречно выверенное.

Напомнит о доме, приличии, моем положении, своем характере — о чём угодно, лишь бы не дать этой фразе стать тем, чем она уже стала.

Он не сделал ничего подобного.

Только смотрел на меня.

— А вы всё ещё пытаетесь? — спросил он.

Я отвела взгляд к огню, будто пламя могло дать мне хоть какую-то защиту.

— Уже не знаю.

— Знаете, — сказал Дарен тихо.

От его голоса, низкого, севшего, ставшего к ночи ещё ближе к шепоту, по спине у меня прошел тот самый знакомый холод, который давно уже не имел никакого отношения к его магии. Я усмехнулась — коротко, горько.

— Тогда это несправедливо.

— Что именно?

Я всё же посмотрела на него.

— То, что вы заставляете меня произнести это вслух, хотя сами прекрасно прожили бы и без слов.

Дарен выдохнул медленно, не отводя взгляда.

— Я слишком долго жил без слов. Видите, к чему это привело.

В другой вечер я бы еще нашла в себе силы огрызнуться. Сказать что-нибудь про его дурную привычку превращать любую правду в почти насмешку. Но сегодня он был слишком честен для защиты.

Я посмотрела на него снова.

— И к чему же?

— К тому, — сказал он тихо, — что вы стоите здесь и боитесь не того, что я могу вас оттолкнуть. А того, что не оттолкну.

Это ударило безошибочно.

Я даже не сразу вдохнула.

Потому что он был прав. Именно это и было страшнее всего. Не унижение. Не отказ. Не неловкость. А то, что вся эта долгая, мучительная, тихая близость между нами уже слишком давно хотела одного и того же.

— Вы говорите так, будто вам самому от этого легче, — сказала я.

На этот раз Дарен усмехнулся по-настоящему. Криво. Устало. Без радости.

— Мне?

Он сделал еще шаг.

Совсем маленький.

— Тэа, — произнёс он, и в голосе его было уже нечто совсем иное, не архимагическое, не властное — просто мужское, тяжёлое, сдержанное из последних сил. — Если бы мне было легче, я бы давно велел вам уйти.

Я смотрела на него и чувствовала, как всё внутри становится слишком живым, слишком открытым, слишком женским.

Боль, которой было полно последние недели.

Нежность.

Обида на каждый его дурной день.

Страх перед тем, во что магия делает его.

Желание — тихое, почти болезненное, уже давно сидящее где-то под кожей всякий раз, когда он наклонял голову, снимал перчатку или смотрел на меня тем самым взглядом, после которого весь разум отказывался достойно функционировать.

— Почему не велели? — спросила я.

Он молчал так долго, что тишина успела стать почти прикосновением.

Потом сказал:

— Потому что поздно.

Вот и всё.

Никакого признания в красивой форме. Никакой большой мужской исповеди, от которой потом плачут в подушку. Только одно простое слово. И в нём было больше, чем в любых обещаниях.

Я стояла перед ним и понимала: он не просто знает о моих чувствах. Он живёт внутри своих не меньше.

И если сейчас между нами ещё остаётся хоть какая-то черта, то держится она уже не на приличии, а только на остатках воли. Которой у нас обоих, кажется, почти не осталось.

Я не знаю, кто потянулся первым.

Возможно, это вообще случилось не в движении, а раньше — в том, как мы уже стояли друг напротив друга, слишком близко, слишком долго, и оба знали, что остаётся одно. Не решение даже. Падение.

Дарен поднял руку.

Медленно. Как тогда, когда убрал мне волосы за ухо. Только теперь его пальцы не остановились у виска. Скользнули ниже, вдоль линии лица, к шее, туда, где кожа всегда выдает женщину раньше слов. Я не вздрогнула. Просто замерла так, будто тело само давно ждало именно этого прикосновения.

Его ладонь была прохладной. Всегда прохладной. И от этого по мне пробежал такой острый, такой мучительно сладкий озноб, что пришлось стиснуть пальцы, чтобы не выдать себя слишком явно.

Дарен заметил, конечно.

— Тэа, — сказал он совсем тихо. — Если вы хотите, чтобы я остановился, скажите сейчас.

Я посмотрела на него.

На светлые глаза. На линию рта, уже лишенную обычной насмешки. На то, как тяжело и в то же время бережно он держит меня взглядом, будто сам прекрасно понимает: следующий шаг будет значить слишком много для нас обоих.

И вдруг меня почти разозлило это спокойствие. Не потому что оно было неуместным. Потому что в нём было слишком