Между нами лёд - Лиана Райт

Только внимание. Тяжёлое, сосредоточенное, почти нежное в своей серьёзности.

— Всё, — выдохнула я. — Я просто...

— Знаю.

И от этого тихого “знаю” стало легче.

Не телу — телу еще предстояло привыкнуть к его тяжести, к себе рядом с ним, к новому ритму, в котором я уже не могла быть только целителем, а он — только человеком, за которым я слежу по часам.

Легче стало внутри. Потому что он не торопил меня, не отворачивался, не снимал с происходящего вес и не добавлял ему грубости, чтобы спасти нас обоих от слишком большой честности.

Когда всё между нами действительно стало одним ритмом, одним жаром, одной длинной и тяжёлой волной, я уже не могла думать почти ни о чём. Только о том, что именно этого и боялась всё это время. Не самой близости. А того, насколько она окажется не случайной, не неловкой, не красивой ошибкой, а чем-то гораздо страшнее — естественной.

Как будто мое тело знало его давно. Через руки. Через голос. Через запах кожи, смешанный с дымом, бумагой и той самой сухой прохладой, которая всегда оставалась в нём, даже когда он был теплым.

Когда всё закончилось, я несколько секунд лежала, не двигаясь, с закрытыми глазами, и чувствовала, как он держит меня — не прижимает, не отпускает, просто держит с той уверенной осторожностью, которая, как я уже поняла, и была самой опасной его чертой.

Не власть.

Не магия.

Умение быть внимательным в ту минуту, когда я уже слишком открыта, чтобы защитить себя гордостью.

Я медленно вдохнула.

Дарен коснулся губами моего виска.

И в этой простой, тихой близости оказалось больше нежности, чем я, наверное, выдержала бы, если бы он сказал что-нибудь красивое.

Потом мы лежали молча.

Я — щекой у него на груди, слушая слишком ровный, тяжелый стук сердца, который теперь уже никогда не смогу воспринимать так же спокойно, как раньше.

Он — полубоком, одной рукой под моей спиной, другой перебирая мои волосы с той медленной, почти ленивой внимательностью, от которой всё внутри становилось ещё мягче и ещё больнее.

Окно было приоткрыто, и в комнату тянуло дождём. В камине догорал огонь. Где-то далеко внизу жил дом — старый, сухой, выученный мной до последнего скрипа. А здесь, наверху, всё уже было другим.

Я понимала это слишком ясно.

И, наверное, Дарен тоже. Потому что в той тишине после не было ни неловкости, ни желания поскорее назвать произошедшее ошибкой. Напротив — только очень тяжелая, очень взрослая необратимость.

Я провела пальцами по его груди, ниже, к боку, и почувствовала, как под кожей живёт его тепло — настоящее, мужское, человеческое. Это ощущение почему-то ранило сильнее любого страха. Потому что слишком долго всё между нами было связано с его усталостью, холодом, магией, болью, контролем. А теперь под моей рукой был просто он. Без сюртука. Без роли. Без расстояния.

— О чём ты думаешь? — спросил Дарен.

Я подняла голову.

— О том, что утром я вас, наверное, убью.

Он усмехнулся едва заметно.

— За что именно?

— За всё.

— Это звучит обнадеживающе.

Я хотела ответить резко, но вместо этого только вздохнула и снова опустила голову ему на грудь.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Эта тихая насмешка в его голосе была уже почти родной. И от этого становилось только хуже.

— Вы ужасный человек, — сказала я.

— Да.

— И невыносимый.

— Да.

— И я вас, кажется, ненавижу.

На секунду тишина изменилась. Стала уже не мягкой, а внимательной.

Потом Дарен провёл ладонью вдоль моей спины и сказал:

— Это было бы гораздо проще.

Я замерла.

Потому что вот оно. Первый раз за всю ночь он произнёс то, что прямо касалось не тела, а нас самих. И, как всегда, не в форме признания.

Я приподнялась на локте и посмотрела на него сверху вниз.

— Проще — что?

Он не отвел взгляд.

— Всё.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается та самая нежность, которую весь вечер пыталась не называть.

Нежность к мужчине, который годами умел быть сильным слишком хорошо, к мужчине, чья магия с каждым днём брала у него всё больше человеческого, и к мужчине, который сейчас лежал рядом со мной и говорил “всё” так, будто никакого другого языка для честности у него никогда не было.

Я наклонилась и поцеловала его сама.

Медленно. Уже без голода первой минуты. Почти печально.

Когда я отстранилась, Дарен смотрел на меня так, что грудную клетку снова стянуло болью — женской, сладкой, страшной.

— Теперь, — сказала я шёпотом, — уже совсем поздно.

Его рука на моей спине сжалась крепче.

— Да, Тэа.

И именно в этом коротком “да” было всё, что мы пока еще не могли позволить себе сказать иначе.

Глава 13

Я проснулась в тот самый хрупкий час, когда ночь уже кончилась, а утро еще не решило, каким будет.

Комната стояла в сером полусвете. За шторами шёл дождь — не бурный, а мелкий, осенний, с тем упрямым шорохом, от которого старые дома кажутся еще тише и ещё больше.

Огонь в камине почти прогорел. Воздух был тёплым, сухим, пах его кожей, углём и чем-то ещё — слишком новым, слишком личным, чтобы я решилась сразу дать этому имя.

Дарен уже не спал.

Он стоял у окна спиной ко мне и застегивал манжету с той самой спокойной точностью, от которой у меня всегда сводило грудь. Не торопясь. Так, будто между ночью и утром у него существовал мост, по которому он умел проходить без шума и без суеты, а я — нет.

Я приподнялась на локте и несколько секунд просто смотрела.

На широкую спину под белой рубашкой. На то, как ткань ложится между лопаток. На темные волосы у затылка. На длинные пальцы, безошибочно находящие крошечную запонку. На мужчину, который ещё ночью держал меня так, будто ничего более настоящего у него в руках никогда не было, а теперь уже снова собирал себя в привычный облик — дорогой, сухой, безупречный, почти неуязвимый.

Вот от этого и стало по-настоящему больно.

Не от того, что ночь закончилась. Это было бы слишком просто.

Больно стало от того,