Между нами лёд - Лиана Райт

Между ним — и мной. Между его жизнью, его масштабом, его силой, его именем, его домом, его странной пугающей красотой, которая и без того всегда стояла выше любых приличных женских слабостей, — и мной, женщиной с маленьким резервом, больничными руками, дешёвыми платьями и сердцем, которое, как оказалось, совсем не умело держаться с достоинством там, где следовало.

Дарен повернул голову, не до конца, только немного, и я сразу поняла: он знает, что я не сплю.

— Рано, — сказал он.

Голос был ниже обычного, мягче после сна, и от этого мне стало ещё хуже.

— Для кого? — спросила я.

Он застегнул вторую манжету.

— Для сожалений.

Я чуть не рассмеялась от того, насколько точно он всегда умел бить туда, куда мне самой смотреть не хотелось.

— Вы самоуверенны.

— Я внимателен.

Потом он всё-таки обернулся.

Свет ложился ему на лицо ровно, безжалостно.

Никакой ночной мягкости. Никакого спасительного полумрака.

Всё то же резкое, взрослое лицо, которое город мог бы назвать красивым, если бы не боялся слишком сильно. И взгляд — спокойный, тяжёлый, уже не ночной. Мужчина, который снова надевал на себя день, как хорошо сшитую одежду.

И я вдруг с унизительной ясностью почувствовала свою малость рядом с ним. Не потому, что он сделал меня меньше. Потому что я сама увидела, насколько огромен он в моей жизни — и насколько ничтожной рядом с этой величиной становится моя жалкая попытка сохранить видимость порядка.

Я отвела глаза первой.

Потому что если бы продолжила смотреть, то, кажется, заплакала бы прямо там, на его подушке, как девочка.

А этого я не хотела для себя даже теперь.

Особенно теперь.

Он ничего не говорил, пока одевался.

И именно в этом молчании было больше близости, чем я, наверное, выдержала бы, скажи он что-нибудь красивое, осторожное или, не дай бог, нежное.

Дарен вообще не был человеком для нежных утренних речей. Потому что если бы он сейчас подошёл к кровати, сел рядом и заговорил со мной тем тихим голосом, которым ночью произносил мое имя, я бы, возможно, просто не смогла сделать то, что уже начала понимать как необходимость.

А необходимость, как выяснилось, была отвратительной.

Я медленно села, подтянула простыню выше груди и смотрела на свои руки.

Те самые руки, которыми я трогала его лоб, держала запястья, меняла ткань на его кистях, заставляла пить настой, расстёгивала воротник, считала пульс, гладила его волосы в темноте.

Те самые руки, которые еще вчера были руками целителя, а сегодня стали чем-то другим — слишком женскими, слишком знающими.

Всё, что последние недели держалось на работе, рухнуло в это серое осеннее утро и это казалось самым невыносимым.

Не стыд. Не совесть. И даже не страх перед тем, что скажет он. Страшнее было другое: моя последняя защита исчезла.

Я больше не могла входить к нему с настоем, брать его руку, смотреть на него в плохие часы и говорить себе, что это только долг, только работа, только жалость, только привычка. Нет. Ничего “только” больше не существовало.

Я любила его.

Эта мысль не пришла торжественно, как в плохих романах. Не обрушилась с музыкой и ужасом. Она просто встала внутри меня на место — холодно, ясно, безжалостно. Как факт. И сразу стало понятно, почему дальше жить так, как вчера, я уже не смогу.

Дарен подошёл к камину, взял со спинки кресла сюртук. На секунду задержал его в руках, будто выбирая между несколькими жестами сразу. Потом всё-таки надел — медленно, привычно, превращаясь обратно в того человека, которого снаружи знал весь город и которого я, видимо, уже больше никогда не смогу видеть только так.

— Тэа, — сказал он.

Я подняла голову.

— Не надо.

Он замолчал.

И в этой паузе я поняла, что он тоже видит достаточно.

Видит мое лицо, мои сжатые пальцы на простыне, мой взгляд, который я никак не могу удержать ровным, мою тихую тоску, от которой даже собственное тело кажется чужим. И это было почти унизительно — быть увиденной им так, после ночи, которая ещё стояла в комнате своим теплом.

— Это было ошибкой? — спросил он наконец.

Вот тут у меня внутри всё оборвалось.

Потому что вопрос был спокойным. Без нажима. Без защиты. И именно это делало его страшнее.

Я могла бы солгать.

Сказать “нет” — и оказаться привязанной к нему ещё крепче, чем теперь.

Сказать “да” — и унизить нас обоих.

Поэтому я выбрала трусость поприличнее.

— Это было ночью, — сказала я. — А теперь наступило утро, милорд.

Дарен долго смотрел на меня. Потом очень тихо ответил:

— Понимаю.

И от этого “понимаю” стало так больно, что мне пришлось отвернуться к окну.

Потому что в нём не было ни злости, ни насмешки, ни попытки всё упростить.

Только слишком взрослая, слишком тяжёлая ясность.

Он уже знал, что я собираюсь сделать.

И, наверное, именно поэтому не пытался остановить меня сразу.

Как только дверь за ним закрылась, я села на край кровати и поняла, что если сейчас позволю себе хоть минуту думать по-настоящему, то уже никуда не уйду.

Поэтому встала.

Такие минуты всегда переживают руками.

Волосы. Вода. Шнуровка. Пуговицы. Бумага. Чернила. Всё, что можно делать достаточно ровно, пока внутри что-то тяжело, медленно и очень тихо рушится.

Я умылась ледяной водой. Не потому что это помогало, а потому что холод хотя бы давал телу простую, понятную задачу: сжаться, собраться, не дрогнуть. Долго расчесывала волосы. Выбрала самое простое платье — тёмное, сухое, почти больничное по своей незаметности. И всё это время слишком ясно чувствовала на себе ночь.

На шее. На запястьях. На внутренней стороне бедра. В губах. В том ленивом, мучительном тепле, которое ещё не ушло из тела до конца и оттого делало каждое движение почти оскорбительным.

Это и было падение.

Не в том смысле, в каком о падении любят говорить люди с богатой моралью и бедной кровью. Нет. Падение было в другом: в том, что я уже не могла поставить между собой и ним ни работу, ни долг, ни здравый смысл.

Всё это осыпалось за одну ночь, и под ним осталась я — женщина, которая любит мужчину, слишком большого для неё во всех