Между нами лёд - Лиана Райт

Он не играл в опытного мужчину, которому всё дозволено. Не брал меня силой своей уверенности. Наоборот. Он оставлял мне право остановить нас, хотя мы оба уже стояли на краю.

— Не надо сейчас быть благородным, — сказала я шёпотом.

Что-то дрогнуло у него в лице.

— Это не благородство.

— Тогда что?

Дарен опустил голову ниже, и между нами почти не осталось воздуха.

— Вы правда хотите, чтобы я ответил?

Я уже не могла дышать ровно.

Не от страха. От того, как много было в нём сейчас. Мужчины. Усталости. Сдерживаемого желания. Той самой страшной близости, в которой он всегда был особенно опасен не силой, а тем, как умеет быть внимательным.

— Нет, — сказала я. — Лучше не надо.

И сама положила ладонь ему на грудь.

Сквозь ткань жилета под пальцами сразу отозвалось тепло тела, ровный, тяжелый ритм сердца, знакомый уже слишком близко по плохим часам, — и что-то во мне окончательно сорвалось. Потому что всё это было реальным.

Мужчина передо мной, не легенда, не архимаг, не страшное имя за спиной у города. Мужчина, которого я слишком долго касалась только как целитель, хотя давно уже знала, что все во мне отзывается на него совсем иначе.

Дарен накрыл мою руку своей.

И поцеловал.

Медленно, как будто давая нам обоим почувствовать сам момент перехода. Его губы были теплыми, дыхание — тяжелым, ладонь на моей шее — прохладной и уверенной.

Я не успела подумать ни о приличии, ни о страхе, ни о том, что будет утром. Только закрыла глаза и ответила так, будто за последние недели накопила в себе слишком много всего — нежности, боли, усталости, желания — и всё это наконец нашло выход.

Когда он отстранился на долю секунды, я всё ещё держалась за ткань у него на груди.

— Господи, — выдохнула я.

Дарен посмотрел на меня так, будто сам уже не был уверен, кто из нас сейчас держится хуже.

— Вот теперь, — сказал он тихо, — уже поздно.

Дальше всё перестало делиться на отдельные движения.

Я помню свет камина.

То, как он целовал меня снова — уже глубже, уже без прежней отсрочки, но всё так же внимательно, будто за долгие годы успел узнать цену любому лишнему нажиму.

Помню, как его рука скользнула по моей спине, задержалась чуть ниже лопаток, и от этого простого, сильного прикосновения во мне что-то распалось окончательно.

Помню его голос у самого уха — низкий, севший, шершавый, и оттого ещё более опасный. И то, как легко он подхватил меня на руки, словно всё это давно было решено телом раньше, чем разум успел хоть что-то понять.

Я успела подумать только одно: вот, значит, как это бывает.

Не как в книгах, которые тайком читают девушки в общих спальнях. Там всё либо слишком красиво, либо слишком глупо.

Здесь же было иначе — тяжёлое, тёплое, очень личное ощущение неизбежности. Как будто мы оба слишком долго шли к этому через усталость, воду, руки, боль, молчание и все те тихие вечера, когда оставалось полшага и не хватало только решимости.

Его комната наверху встретила нас полумраком и огнём в камине.

Всё вокруг уже теряло четкие очертания. Остались он, его руки, его дыхание и то странное, почти болезненное облегчение, с которым тело наконец перестало делать вид, что не знает, чего хочет.

Дарен поставил меня на пол так осторожно, что в этой осторожности было больше чувственности, чем в любой грубой поспешности.

Я подняла на него взгляд — и он замер на секунду, просто глядя. Не раздевая меня сразу, не обрушиваясь жадностью, не беря, как то, что наконец позволено. Смотрел так, будто и сам всё ещё до конца не верил, что я здесь, с ним, уже без всякой защитной формы между нами.

— Тэа, — сказал он тихо.

Только имя.

Но в нём было столько, что у меня дрогнули колени сильнее, чем от поцелуев.

Я потянулась к его вороту первой. Пальцы путались, ткань цеплялась, я злилась на собственную неловкость и почти смеялась от того, как нелепо всё это на фоне мужчины, который, конечно, держался в такой близости куда увереннее, чем я.

Дарен перехватил мои руки, на секунду прижал к губам — не как утешение, а как что-то ещё более интимное, слишком взрослое для моих беспомощных движений, — и сам расстегнул пуговицы.

Он действительно был опытным мужчиной. Это чувствовалось во всём. Не в показной уверенности, не в снисходительной лёгкости, от которой меня бы, наверное, стошнило, а в том, что рядом с ним мне не приходилось бояться собственной неопытности.

Он не торопил меня, не делал из моей дрожи повод для превосходства, не превращал близость в урок. Просто вёл нас дальше так естественно, что я очень скоро перестала думать о том, чего “не умею”, и начала чувствовать только его.

Его руки. Его рот. Тепло кожи. Тяжесть тела. Ту сдержанную силу, которая всегда жила в нем рядом с опасной магической точностью, но сейчас наконец принадлежала не миру, не долгу, не репутации — мне.

И я, кажется, тоже впервые по-настоящему принадлежала не своей осторожности, не работе, не памяти о том, как надо держать себя в руках.

Ему.

Страшно было только одно.

Что всё это уже не остановить.

Потом было тихо.

Не сразу — сначала дыхание, поцелуи, пальцы, путаница ткани, мои собственное слишком живое дыхание, его терпение, от которого хотелось то ли плакать, то ли целовать его еще сильнее. Потом — боль, короткая, острая и почти обидная своей земной простотой. Я вцепилась в его плечи, зажмурилась и, кажется, бессвязно вздохнула что-то ему в шею.

Дарен замер.

— Посмотри на меня, — сказал он тихо.

Я не сразу смогла.

Не из стыда. Из слишком плотного, слишком нового ощущения, в котором сплелись боль, жар, желание и странное, почти детское недоверие к происходящему. Словно тело до этой минуты жило одной жизнью, а потом его вдруг перевели в другую — более женскую, где уже нельзя было прятаться за один только разум.

Он коснулся моего лица. Очень осторожно.

— Тэа.

Я открыла глаза.

Дарен смотрел так, что мне захотелось отвернуться и прижаться к нему сильнее одновременно. В светлых глазах не было ни жалости, ни самодовольства, ни той опасной мужской гордости,