Между нами лёд - Лиана Райт

Всё осталось в пределах приличия.

Вот только приличие уже ничего не спасало.

Я лежала в темноте, слушала, как за стеной живет старый дом, как ветер шуршит в саду, как где-то далеко, наверное внизу, догорает огонь в камине, и думала о самой страшной вещи на свете: о взаимности, которую ещё не назвали.

Не во фразах.

Не в обещаниях.

В том, как он заметил, что я читаю книги с конца.

В том, как знал, что я замерзну в библиотеке.

В том, как смотрел на меня сегодня, когда я сказала больше, чем следовало.

В том, как убрал мне волосы с лица — спокойно, медленно, будто имел на это право, и в то же время слишком осторожно, словно сам не был уверен, выдержу ли я это прикосновение лучше, чем он.

А хуже всего было то, что я уже знала ответ.

Не выдержу.

Потому что дело давно перестало быть односторонним.

Мне больше нельзя было успокаивать себя тем, что я всего лишь слишком вовлеченный целитель, а он — мужчина, слишком привыкший принимать внимание как часть удобного быта. Нет. Дарен смотрел, замечал, помнил, учитывал, позволял. И, что хуже всего, в какие-то минуты тоже уже переставал быть со мной только архимагом.

Это было опаснее открытой страсти.

Страсть можно осудить, испугаться, оттолкнуть, обозвать дурью и попытаться переждать. А вот то, что нарастает в тишине, в шепоте, в руке на подлокотнике, в лишней секунде рядом, — прорастает слишком глубоко прежде, чем ты успеваешь понять, где именно всё пошло не так.

Я закрыла глаза.

Перед внутренним взглядом всё равно всплывали его пальцы у моего виска, его голос в полутьме, те слова: “Если вы сейчас уйдете...” — и то, как ни один из нас не сделал спасительно разумного движения вовремя.

Формально между нами всё ещё ничего не случилось.

По-настоящему — оставался один шаг.

Глава 12

После того вечера, когда между нами остался один шаг, день прошёл почти мучительно спокойно.

Дом жил как обычно. Я разбирала бумаги, проверяла его настои, дважды спускалась на кухню, один раз спорила с Бэрроу о времени ужина и всё это время чувствовала одно и то же: всё слишком натянуто, чтобы долго оставаться нетронутым.

Дарен тоже это чувствовал.

Весь день он был тише обычного. Не холоднее, не резче, а именно тише. Как человек, который слишком хорошо знает цену следующего движения и потому пока выбирает неподвижность. Только неподвижность у него никогда не означала покоя. Напротив — в ней всегда было больше внутреннего напряжения, чем в любой ссоре.

К вечеру я поймала себя на том, что вслушиваюсь в дом не как целитель, а как женщина. Где он сейчас. У себя или в библиотеке. Сел ли голос после дневных разговоров. Грел ли руки над чашкой. Сколько раз Бэрроу заходил в его кабинет.

Смешно. Унизительно. И уже слишком поздно, чтобы притворяться, будто это не имеет значения.

Когда я вошла в библиотеку, он стоял у окна.

Сумерки уже сгустились, и свет лампы ложился на него сбоку — на высокий ворот сюртука, на линию щеки, на руку, лежащую на тёмной раме. Он не обернулся сразу, но я знала: услышал. Почувствовал. Как и я слишком давно научилась чувствовать его раньше, чем видела.

— Вы сегодня почти не говорили, — сказала я.

— А вы, — ответил он, всё ещё глядя в сад, — почти весь день смотрели так, будто ждите беды.

Я поставила поднос на столик.

— Возможно, у меня есть причины.

— Назовите хоть одну.

Я подошла ближе, медленно, без суеты, как будто это ещё что-то меняло.

— Потому что вчера между нами едва не произошло то, о чём теперь весь день приходится молчать.

Дарен только тогда повернул голову.

В его лице не дрогнуло ничего. Но именно это спокойствие уже давно меня не обманывало.

Я слишком хорошо знала, сколько в нём сейчас сдержанной воли, усталости, желания и той тяжёлой осторожности, которую он, видимо, считал последней формой достоинства.

— “Едва” — удобное слово, — сказал он тихо.

— Для вас?

— Для нас обоих.

Я не сразу ответила.

Потому что именно в такие минуты становилось особенно ясно: натяжение между нами давно уже не принадлежит только мне. Он тоже живёт в этом весь день. Тоже считает паузы. Тоже знает, почему в комнате вдруг становится теснее от одного только взгляда.

За окном по стеклу побежала вода. В камине мягко осыпался жар. Я стояла в нескольких шагах от него и понимала, что никакой безопасной формы сегодня уже не будет.

И, кажется, он понимал это не хуже.

Первым шагнул он.

Не так, чтобы у меня потом была возможность обозвать это случайностью, слабостью или красивой мужской неосторожностью. Наоборот — слишком осознанно для всего этого. Дарен просто отошёл от окна и встал ближе. На одно движение. На одно спокойное, почти ленивое сокращение пространства, которого хватило, чтобы у меня снова сбилось дыхание.

— Вы устали, — сказал он.

Я едва не усмехнулась.

— Это вы говорите уже второй раз за последние дни, как будто открыли во мне нечто новое.

— А разве нет?

— Для архимага, которого боится половина города, вы подозрительно внимательны к мелочам.

Он посмотрел на меня так, будто я, как обычно, намеренно упростила то, что и без меня было достаточно опасным.

— Это не мелочь, — произнес он.

И вот тут что-то внутри меня дрогнуло уже без всякой защиты. Потому что в этих четырёх словах было больше, чем он позволял себе за всё время. Не признание, конечно. Он не стал бы унижать нас обоих такой прямотой. Но этого оказалось достаточно.

Я опустила взгляд к его рукам.

Они были без перчаток. Слишком спокойные. Мне всегда было страшно и мучительно красиво смотреть на них — на пальцы, на тонкие запястья, на темные сосуды под кожей, на саму форму этой руки, в которой мужская сила и то, что магия делала с ним годами, существовали одновременно, не давая отвести глаз.

— Вам следовало бы быть сегодня осторожнее со мной, — сказала я почти шёпотом.

— Почему?

— Потому что я уже не уверена, что смогу вести себя разумно.

Он выдержал паузу так долго, что я успела пожалеть о словах.