Между нами лёд - Лиана Райт

И вот после этого никакие слова о профессиональном долге уже не звучат до конца честно.

Я закрыла глаза.

Глупо. Нельзя было думать об этом так. Нельзя было давать происходящему имя раньше времени. Нельзя было позволять себе даже тот тихий, почти стыдный трепет, который поднимался во мне теперь всякий раз, когда я вспоминала его руки в моих ладонях, его слишком ровный голос днём и то короткое, человеческое движение губ под конец вечера.

Нельзя…

Бесполезная мысль.

Потому что связь иногда возникает не из желания, не из симпатии и даже не из жалости.

Иногда она возникает в ту секунду, когда другой человек впервые не успевает скрыть от тебя то, чем платит за самого себя.

Я открыла глаза и оттолкнулась от окна.

В эту ночь я поняла одну очень простую, очень дурную вещь.

После увиденного сегодня Дарен уже не мог быть для меня только работой.

А я для него — только навязанной мерой предосторожности.

Глава 11

После того вечера в доме изменилась тишина.

Снаружи всё осталось прежним: шаги по коврам, сухой огонь в каминах, точная работа рук на кухне, мокрый сад за окнами. Но между нами тишина стала другой — теснее, острее, тяжелее. В ней уже скопилось слишком много невысказанного.

Я поняла это утром, когда вошла к нему с обычным подносом. Всё было как всегда: настой, вода, записи, тёплая ткань для рук. И всё уже было иначе. Дарен сидел у окна с бумагами и поднял голову ещё до того, как я успела поставить фарфор на столик — будто успел различить дверь, шаги и мой вход раньше самой комнаты.

— Вы сегодня опоздали, — сказал он.

Я остановилась.

Не потому что это было обвинение. Скорее нет. Просто раньше он никогда не обозначал такие вещи первым. Либо терпел, либо язвил по факту, когда я уже успевала заговорить. А тут — заметил.

— На семь минут, — сказала я.

— На восемь.

— Вы считали?

— Это вы, кажется, считаете всё, что касается меня.

Я поставила поднос на столик.

Он посмотрел на меня чуть дольше обычного. И в этот короткий взгляд, слишком спокойный для пустяка, вдруг вошло больше, чем следовало. То самое знание, которое уже нельзя было изображать случайным.

Он тоже помнил.

Не только мои слова, мои настои и привычку вмешиваться в его дурные решения.

Он помнил шаги, часы, задержки, то, как именно я вхожу в комнату, что ставлю на стол сначала, каким тоном говорю, когда пытаюсь скрыть тревогу, и каким — когда уже не пытаюсь.

Этого не стоило чувствовать так остро.

Но иначе уже не получалось.

Я подошла ближе и взяла его руку прежде, чем он успел превратить утро в спор. Кожа была прохладной, но не ледяной, пульс ровный, слишком ровный для мужчины, у которого вчера к ночи в голосе снова проступил тот сухой надлом, который я теперь слышала уже из коридора.

— Вы спали? — спросила я.

— Да.

— Сколько?

— Достаточно.

— Это не ответ.

— Это лучший ответ из тех, на которые вы вправе рассчитывать.

Обычно я бы огрызнулась. Сегодня — нет. Потому что рука в моей ладони уже перестала быть только медицинским фактом. Мы оба это знали. И оттого любое обычное утреннее слово стало требовать осторожности, как если бы между нами стояла не чашка с настоем, а что-то куда более хрупкое и опасное.

Я отпустила его пальцы.

— Голос к вечеру снова сядет, — сказала я. — Сегодня без длинных разговоров.

Он едва заметно усмехнулся.

— Вы все еще полагаете, что способны распоряжаться тем, с кем и как долго я говорю?

— Нет. Я полагаю, что к вечеру снова буду сидеть рядом и слушать, как вы делаете вид, будто это просто усталость.

Он склонил голову набок.

— Это почти угроза, Тэа.

— Это почти опыт.

Дарен откинулся на спинку кресла и вдруг сказал совсем тихо:

— Останьтесь сегодня поблизости.

Всего одна фраза.

Не признание. Не просьба. Даже не слабость.

Он произнёс её тем тоном, которым мог бы попросить подать бумагу или закрыть окно. И всё же мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что именно я услышала.

Потому что раньше он бы обошёл это молчанием.

А теперь — нет.

— Хорошо, — сказала я.

Опаснее всего были не прикосновения.

К прикосновениям мы уже почти привыкли.

Руки, пульс, вода, ткань, ворот рубашки, который приходилось расстегивать без спроса, если он снова пытался делать вид, что дышит свободнее, чем на самом деле. Всё это давно стало частью дня и именно поэтому перестало быть самым страшным.

Страшнее оказались мелочи.

Например, то, как он начал оставлять дверь в библиотеку приоткрытой, если знал, что я всё равно приду вечером с бумагами.

Не звать. Не требовать. Просто не запирать передо мной пространство так, как запирал раньше. Или то, как перестал отсылать назад второй поднос, если я велела держать его в кабинете после долгого дня.

Или то, как однажды, не поднимая глаз от записей, передвинул лампу левее — ровно туда, где мне обычно было удобнее сидеть и писать, не щурясь.

Такие вещи нельзя назвать вслух.

Если назовёшь, они либо исчезнут, либо превратятся в повод для его холодной, безупречной злости. Дарен не терпел, когда слишком ясно подсвечивали то, что ему самому хотелось оставить в зоне не оговоренного. Поэтому я молчала.

К вечеру я всё чаще приносила его записи в библиотеку. В моём кабинете было удобно работать днём, но здесь было теплее, а тишина ложилась иначе.

В тот вечер я вошла с папкой заметок и сразу увидела, что камин горит сильнее обычного. Не для него — он сидел дальше от огня, у стола, в тени лампы. Для комнаты в целом. Для тепла, которое держалось мягче и ровнее, чем нужно ему одному.

Я подошла к столу и положила книгу.

— Вы замёрзли? — спросил он, не отрываясь от бумаг.

— Пока нет.

— Значит, огонь разожгли вовремя.

Я посмотрела на камин, потом на него.

— Вы сегодня необычайно внимательны к моему удобству, милорд.

Он перевернул страницу.

— А вы, как всегда, придаете слишком большое значение самым простым вещам.

Я села на своё место, открыла папку и некоторое время делала вид, что полностью занята записями. Это было несложно: записи действительно требовали внимания.