Между нами лёд - Лиана Райт

сухую неподвижность пальцев, легкий, уже знакомый холод, который всегда оставался под кожей, как бы хорошо ни был разогрет камин. А он, должно быть, чувствовал меня не хуже: моё дыхание, волосы, выбившиеся у виска, пальцы, которые вдруг стали куда менее уверенными, чем при перевязке раны или смене компресса.

— Это ужасно непрофессионально, — сказал он тихо.

— Что именно?

— Ваше молчание.

Я подняла глаза.

Он смотрел на меня так спокойно, что от этого становилось ещё хуже. Не насмешливо. Не резко. Почти слишком внимательно.

— Я занята, — сказала я.

— Боюсь, не только манжетой.

Отвечать на это было нельзя.

Разумная женщина отступила бы на шаг, велела ему не двигаться и ушла бы с той самой сухой деловитостью, которой потом можно было бы гордиться перед зеркалом.

Я не сделала ничего из этого. Не отпустила его руку сразу. И в эту лишнюю секунду воздух между нами сгустился так резко, что даже дождь за окном будто отступил.

Дарен чуть склонил голову.

— Тэа.

Ни титула. Ни шутки. Только моё имя — низко, почти на выдохе.

Я отдернула руку первой.

Разумеется.

И сразу разозлилась на себя за это движение — слишком быстрое, слишком честное. Так выдают себя женщины, которые уже слишком много о себе поняли и пытаются спасти остатки достоинства хотя бы скоростью.

Я отвернулась к столику с водой.

— Манжета была застегнута криво, — сказала я сухо. — Вот и всё.

— Конечно.

— Не начинайте.

— Я? — Дарен усмехнулся едва заметно. — Это ведь вы последние десять секунд делали вид, будто запонка — вопрос государственной важности.

Я наливала ему воду, не глядя.

Руки у меня были совершенно спокойны.

Голос — почти тоже.

Вот только внутри всё уже было натянуто до предела.

И если бы в этот момент он подошёл ближе, если бы сказал ещё хоть слово в том же тоне, я, возможно, впервые в жизни не смогла бы отличить, где заканчивается работа и начинается беда.

***

Этим вечером он всё-таки заговорил о себе.

Не много. Не так, чтобы потом можно было лечь в постель и повторять про себя каждое слово, как делают барышни из бульварных романов. Дарен вообще не был человеком для больших исповедей.

Это случилось позже, когда напряжение после почти случайного касания успело осесть, но не исчезнуть. Я вернулась к нему уже затемно с обычным настоем для горла. Он стоял у окна, глядя в мокрый сад, и держал стакан так, будто тот был не напитком, а отсрочкой какого-то очень древнего спора с самим собой.

— Пейте, — сказала я.

— Как будто мне девять лет.

— У детей обычно меньше самомнения.

Он принял стакан, сделал глоток и, не оборачиваясь, вдруг сказал:

— Дома меня учили иначе.

Я замерла.

— Иначе — чему?

— Магии.

Он говорил негромко, с этой своей севшей, почти шершавой к ночи хрипотцой, которая в плохие часы звучала не слабее, а опаснее — словно голос тоже учился быть точным, когда сил на лишнее уже не оставалось.

— Дома решили, что школьного образования мне будет недостаточно, — продолжил он. — И отправили туда, где очень быстро объяснили, чему именно я должен научиться на самом деле.

Я подошла ближе, но так, чтобы не вторгаться в его пространство, но оставаться в зоне видимости.

— И что же им было нужно?

Дарен чуть усмехнулся.

Криво, без веселья.

— Чтобы я перестал думать о магии как о ремесле с пределами. И начал думать о ней как о том, что должно проходить через меня без остатка.

Я молчала.

Потому что на такую фразу отвечать сразу — значит либо соврать, либо начать говорить слишком близко к правде.

Он допил настой, поставил стакан на подоконник и продолжил уже суше:

— Надо признать, академический минимум я сдал без труда. Диплом получил раньше многих однокурсников.

Я посмотрела на его профиль.

На сухую линию скулы. На темные волосы у виска. На руку, лежащую на подоконнике — длинные пальцы, тонкая тень сосудов под кожей, вся та страшная красота, которая в нём каждый раз оказывалась почти невыносимой именно потому, что не выглядела уродством.

— А вы? — спросила я.

Он повернул голову.

— Что “я”?

— Вы остались довольны?

На секунду мне показалось, что он не ответит. Потом он произнёс совсем тихо:

— В моём случае речь шла не о том, чтобы я остался доволен.

Я стиснула пальцы за спиной.

Вот оно. Не признание. Не жалоба. Но, пожалуй, куда хуже. Потому что в этой фразе не было красивого страдания. Только сухая взрослая правда мужчины, который слишком рано понял, что ему никто не собирался давать выбор между силой и собой.

— А я хотела стать целителем с детства, — сказала я раньше, чем успела решить, стоит ли это говорить.

Он посмотрел на меня уже иначе.

— Да?

— Мать умерла от горячки. У нас не было денег на хорошего врача. Потом я очень долго думала, что если научусь, если стану достаточно умной, достаточно упрямой, если разовью в себе хотя бы какой-то резерв, то это будет иметь смысл.

Дарен не отвел взгляда.

— “Хотя бы какой-то” звучит оскорбительно для женщины, которая за несколько недель перестроила мой дом.

— Ваш дом — не показатель. У меня маленький резерв. Для больницы — достаточно. Для великих чудес — нет.

— И всё же вы здесь.

— Да. — я посмотрела на его руки. — И всё же я здесь.

Некоторое время мы молчали.

Потом он сказал:

— Значит, вы сами этого хотели.

— Да.

Он кивнул, будто именно это и было для него главным.

— Это многое меняет.

— Для вас?

Дарен отвёл взгляд к окну.

— Для меня хотеть и с юности учиться тому, как всё глубже пускать магию в себя, — разные вещи, Тэа. В одном случае человек идёт туда сам. В другом его слишком рано убеждают, что другого пути для него просто нет.

Он снова повернулся к окну.

***

Я, наверное, тоже дала трещину в тот вечер.

Не в словах — словами я ещё вполне держалась.

В голосе. В том, как слишком быстро подошла, когда он, поставив пустой стакан, на мгновение зажмурился и чуть сильнее уперся ладонью в подоконник. Любой другой, кто не знал Дарена так близко, как знала