Во власти греха 2 - Ния Экс

сводного брата» и превратилась в ту, о ком я думаю перед сном, когда никто не видит. Когда её смех — тот самый, искренний, которым она смеётся только с Демьяном — начал царапать изнутри, как кошка, которую не пускают в комнату.

Я не должен о ней думать. Это табу. Неписаный закон, который я сам для себя придумал, но нарушаю каждую ночь. Она — его. Даже если они ссорятся, даже если она злится, даже если смотрит на него волком — она его. Я видел, как она смотрит. С той самой первой ночи, когда я увидел её мастурбирующую в парке, когда она на спор пила с Греховным, и когда Демьян притащил её в нашу квартиру, а я вышел из душа в одном полотенце.

Она смотрела на него так, будто он — всё для неё. И я тогда подумал: «Какого хрена, брат? Откуда у тебя такая… мечта?» А потом Софья сокрушенно накричала на меня. Стояла, растрёпанная, в его футболке, с горящими глазами, и орала, чтобы я надел штаны. И в этот момент я понял — пропал.

Потому что таких не бывает. Таких не встречаешь в сети, не находишь в спортзале, не видишь на плакатах порно-журнала в комнате. Такие приходят раз в жизни. И если ты не Демьян Русланович — они проходят мимо.

Я закрываю глаза, и перед ними всплывает её лицо. Не то, которое она показывает всем — угрожающе-смешливое, с намёком на «отвалите все от меня». А то, которое я видел однажды, когда она сидела на кухне и пила чай, думая, что я сплю. Софья смотрела в окно, и на её лице было такое спокойствие, такая тихая грусть, что у меня защемило в груди. Я хотел подойти, обнять, сказать что-то глупое, чтобы она улыбнулась. Но я не подошёл. Потому что если бы я подошёл — я бы уже не смог уйти и разорвать цепкий обруч объятий.

Она пахнет цветами. Не приторными, не парфюмерными, а настоящими — теми, что растут в поле, где никто уже давно не косит траву. Я запомнил этот запах, когда Хорошева проходила мимо меня в коридоре. Он остался в воздухе, как след от выстрела — тонкий, едва уловимый, но такой, что хочется вдохнуть снова и снова, пока сознание не потеряешь.

А её глаза. Серые, дымные, с темными искрами, которые загораются, когда она злится. Я видел их в упор, когда она замахнулась на меня. И в тот момент я не боялся, что девушка ударит. Я боялся, что она заплачет. Потому что её слёзы — это то, что я не смогу вынести. Лучше пусть бьёт. Лучше пусть ненавидит. Только бы не плакала.

Я переворачиваюсь на бок, утыкаюсь лицом в подушку. На подушке пахнет гелем для душа — моим, мужским, без дурацких отдушек. Но мне хочется, чтобы пахло ею. Цветами и полем. Хочется чувствовать её тепло, касаться шелка волос, забыться с ней.

— Ты мудак, Вадим, — шепчу я в темноту. — Конченый мудак.

Она никогда не будет моей. Даже если Демьян исчезнет — она будет ждать его. Я видел, как Софья ждала. Сидела на подоконнике, смотрела в окно, и в её взгляде было что-то такое, от чего у меня разрывалось сердце. Она ждала не меня. Она ждала его. Всегда только его.

А я — я тот, кто открывает дверь, когда Софья заходит в аудиторию, даже не замечая меня. Тот, кто подкладывает конфеты на кухню, чтобы она чувствовала себя как дома. Тот, кто молчит, когда она плачет из-за него. Тот, кто делает вид, что не замечает, как сердце разбивается каждый раз, когда она так искренне улыбается ему.

Знаешь, в чём самая большая ирония? Я сам привёл её к нему. Я сам показал ей видео, думая, что она уйдёт. Думал, что если Соня узнает правду, то разлюбит его. Но она не разлюбила. Она простила. Потому что она — настоящая, всепрощающая. Потому что её любовь — не та, что ломается от грязи прошлого. А моя любовь — та, что остаётся за кадром. Как человек, который держит камеру, пока другие целуются.

Я сажусь на кровати, включаю ночник. Свет падает на стены, на плакаты с девушками, на компьютер с невыключенной дотой. И я чувствую, как пусто здесь. Как пусто внутри.

Я ложусь обратно, выключаю свет. В темноте легче думать. Легче признаваться себе в том, что никогда не скажешь вслух.

Несуразно, обидно. Вскружила голову, не спросив, и действительно застряла в моих мыслях, как противная болючая заноза. И каждый раз, когда я пытаюсь её вытащить — она входит только глубже. Я уже смирился. Я уже привык. Я уже научился жить с этим чувством — с тем, что всегда буду на втором плане.

Когда в очередной раз Хорошева останется у нас в квартире, я просто натяну безразличную маску ледяной усмешки:

— Здравствуй, прекрасная Софушка, — скажу я.

— Привет, Вадим, — отстраненно и холодно ответит она.

И этого будет достаточно.

Потому что иногда быть вторым — это тоже счастье. Просто другое. Просто тихое. Просто то, о котором никто не пишет в романах. А если и пишут — то в главах, которые просто перелистают до интересного момента с главными героями.

Глава 11. Свадебный переполох

Я стою перед зеркалом в мамином винтажом платье — нежно-кремовом, с кружевными рукавами и длинной юбкой, которая шуршит при каждом движении. Мама сказала, что это платье её матери, и что в нём выходили замуж все женщины нашей семьи. Я выхожу не замуж, конечно, я просто гостья на свадьбе родителей Демьяна и Вадима. Но мама настояла: «Надень, оно счастливое. Может, и тебе скоро пригодится.»

— Мам, я ещё не собираюсь замуж, — говорю я, поправляя кружево. — Может повременить с этим раритетным платьем?

— Пока не собираешься, — она закалывает мне шпильку в волосы. — Но Демьян на тебя так смотрит… я ещё таких взглядов не видела. Вдруг, на свадьбе тебе поступит головокружительное предложение… кто знает… Сейчас вроде как модно на свадьбе делать предложение руки и сердца!

Я краснею. Демьян действительно смотрит на меня иначе. По-особенному. Так, будто я — единственное, что имеет значение. Даже когда мы ссоримся, даже когда я злюсь на него, я знаю — он точно смотрит. Будто ангел-хранитель, приглядывает за мной.

— Где, кстати, твой благоверный? — спрашивает мама, подавая мне перламутровый клатч.

— Поехал за отцом. Они должны были вместе приехать, но Демьян сказал,