В разводе. Ты забрал мою жизнь - Ирина Суздалева

Мужское тело движется вместе с моим. Плавно. Уверенно. Так, будто мы делали это сотню раз, будто он знает мой ритм, мое дыхание, мою дрожь. Шар становится не таким тяжелым. Пальцы перестают цепляться. Кисть мягко идет вперед, ведомая его рукой.

— Отпускайте, — говорит он.

Я отпускаю.

Шар катится по дорожке.

Медленно.

Ровно.

Прямо.

Задерживаю дыхание, хотя Андрей Викторович только что просил дышать, и смотрю, как темный шар приближается к кеглям. Секунда растягивается до невозможности. Сердце ударяет раз, второй, третий.

А потом раздается грохот.

Кегли разлетаются в стороны.

Все.

До одной.

Несколько секунд стою неподвижно, не веря глазам.

А в следующий момент на экране загорается результат, соседняя компания что-то одобрительно выкрикивает, Андрей Викторович тихо смеется за моей спиной, и во мне вдруг что-то взрывается. Не боль. Не злость. Не страх.

Радость.

Настоящая.

Чистая.

Почти забытая.

— Получилось! — вырывается из меня, и я даже не узнаю собственный голос. Он звонкий, живой, счастливый. — У меня получилось!

Разворачиваюсь к Андрею Викторовичу и смеюсь. Смеюсь так, как не смеялась много лет. Не сдержанно, не вежливо, не из-за чужой шутки, а потому что внутри становится светло, невыносимо светло, будто кто-то распахнул окно в комнате, где я слишком долго сидела без воздуха.

И в этот момент я забываю обо всем.

О племяннице.

О бывшем.

О болезни.

О своих обещаниях.

О том, что мужчинам нельзя доверять.

О том, что я больше никогда не позволю себе быть слабой.

Просто бросаюсь Андрею Викторовичу на шею.

Обнимаю крепко, резко, всем телом, так, будто он не просто помог мне сбить кегли, а вытащил меня из какой-то глубокой, вязкой темноты, в которой я жила последние годы. Мои руки сами смыкаются у него за шеей, пальцы касаются коротких волос на затылке, грудь прижимается к его груди, и только потом, уже слишком поздно, я понимаю, что сделала.

Но мужчина не отстраняется.

Наоборот.

Кладет руки мне на талию, подхватывает, и в следующее мгновение я оказываюсь в воздухе.

— Андрей Викторович! — вскрикиваю, но вместо возмущения снова смеюсь.

Мужчина кружит меня легко, уверенно, будто я ничего не вешу, будто я не женщина с тяжелым прошлым, не пациентка с одной почкой, не человек, который три года собирал себя по кускам, а просто Алла. Живая. Смеющаяся. Настоящая.

Мир вокруг превращается в круговорот огней, музыки, его смеха и моего собственного дыхания. Волосы разлетаются, платье обвивает ноги, сердце бьется так часто, что почти больно, но эта боль другая. Не разрушительная. Эта боль состоит из облегчения.

В итоге, он ставит меня на пол.

Медленно.

Осторожно.

Но рук с талии сразу не убирает.

И вот тут все возвращается.

Сначала — тишина внутри.

Потом — осознание.

Потом — страх.

Я стою слишком близко. Мои ладони все еще лежат на мужских плечах. пальцы Андрей Викторовича находятся на моей талии. Его лицо совсем рядом, серые глаза смотрят прямо в мои, и в них нет ни насмешки, ни победы, ни той мужской самодовольной уверенности, от которой меня обычно выворачивает. В них светится только тепло. И желание. Сдержанное, глубокое, очень взрослое.

От этого становится только страшнее.

Потому что с грубым мужчиной я знаю, что делать. С наглым — тоже. С тем, кто лезет без спроса, флиртует пошло, считает, что женщина ему что-то должна, — тем более. Я умею ставить на место, умею говорить “нет”, умею быть холодной.

Но что делать с мужчиной, который держит бережно… который видит мою радость и не смеется над ней… который не требует, а ждет, понятия не имею.

— Прости, — выдыхаю резко, будто меня окатили ледяной водой. — Я не хотела…

Пытаюсь отступить.

Сделать шаг назад.

Вернуться на безопасное расстояние, туда, где можно снова стать Аллой Сергеевной, строгой, сдержанной, неприступной женщиной, которой никто не нужен.

Но Андрей Викторович не отпускает.

Мужчина уже намного увереннее кладет ладонь мне на талию, притягивает обратно, не грубо, но так, что спорить становится невозможно. Я упираюсь руками ему в грудь и чувствую под пальцами тепло, твердость, ровное дыхание.

Сердце снова сбивается.

— Не надо, — говорит Андрей Викторович тихо, но в голосе вдруг появляется жесткость. Не грубость. Именно уверенность мужчины, который точно знает, что хочет сказать. — Не извиняйся. Мне понравилось… обещай, что еще сделаешь так еще раз.

Глава 21

— Я не буду с ним работать, Алла, — дверь моего кабинета распахивается так резко, что ударяется о стену, а я поднимаю голову от монитора и несколько секунд просто смотрю на Марию, не сразу понимая, что именно произошло.

Светловолосая архитектор, которая работает в моей компании с момента ее основания, стоит на пороге — взъерошенная, злая, с планшетом под мышкой и свернутыми в трубку чертежами в руке. Обычно она держится спокойно, даже когда клиенты требуют невозможного, но сейчас у девушки на щеках горят красные пятна, ее губы поджаты, а пальцы так сильно сжимают бумагу, что та хрустит. Уверена, Дмитрий снова отличился. Но почему-то эта мысль не вызывает у меня привычного раздражения, хотя еще вчера я бы уже начала придумывать, как пожестче объяснить клиенту, что дизайн-проект — не пластилиновая игрушка, которую можно каждый день мять заново.

— Что он опять сделал? — спрашиваю, откидываясь на спинку кресла.

— Что сделал? — Мария проходит внутрь и бросает чертежи на мой стол. — Он опять все меняет. Опять, Алла! Теперь ему не нравится планировка. Теперь он хочет снести стены между гостиной и кабинетом, а еще перенести лестницу, потому что “так будет эффектнее”. Ты понимаешь? Лестницу! В готовом доме!

Тяжело вздыхаю и смотрю на чертежи, но линии на бумаге почему-то расплываются перед глазами. Не от усталости даже. Просто мысли не здесь. Они где-то во вчерашнем вечере, в шумном боулинге, в тепле мужских рук на моей талии, в спокойном голосе у самого уха: “Не думайте обо мне, если это мешает”. И ведь мешало. Очень мешало. Настолько, что до сих пор, стоит вспомнить, как Андрей Викторович стоял за моей спиной, как его грудь касалась меня через тонкую ткань платья, внутри все замирает, а потом начинает двигаться слишком быстро, слишком живо, будто тело решило проснуться без моего разрешения.

— Алла? — Мария щелкает пальцами перед моим лицом. — Ты меня слышишь?

— Слышу, — возвращаюсь в кабинет, в утро, в рабочий день, в собственную фирму, где по идее должна быть собранной, строгой и неприступной. — Я все решу.

— Правда? — архитектор смотрит на меня с недоверием. — Потому что я уже на грани. Еще одна