Одержимые - Витольд Гомбрович

Он чудовищно устал. Склонив голову на руки, полулежа на холодных камнях, профессор размышлял о том, как бы немедленно сбежать из замка, когда вдруг услыхал тихие шаги в соседней галерее.

Сколинский выглянул за дверь. В конце галереи, там, где находилась маленькая винтовая лестница, ведущая в один из залов, он увидел сгорбленную фигуру Холявицкого. Секретарь был в брюках и рубашке, но босиком. Он несколько раз прошелся туда-сюда, а затем остановился, опершись локтем о стену.

Казалось, он прислушивается. Ага! Теперь профессор понял, зачем Холявицкий оставил его в замке и поселил на ночь именно в этой комнате.

Сколинскому стало смешно. Воспользовавшись моментом, когда секретарь исчез в глубине коридора, он поспешил удалиться в противоположном направлении. Ориентироваться в лабиринте извилистых переходов было безумно сложно. Профессор мечтал найти какое-нибудь безопасное убежище и какую-нибудь мебель, чтобы скоротать время до утра и немного отдохнуть. Только с рассветом можно будет выбраться из замка, никого не разбудив и не вызвав переполоха.

Он углубился в узкий, очень темный коридор. Миновал какую-то нишу – и вдруг отчетливо осознал, что кто-то следует за ним по пятам.

Профессор замер. Нет, это не мог быть Холявицкий. Тогда кто же? Сколинский ждал, затаив дыхание…

Тот, другой, тоже ждал.

Профессор двинулся вперед – и тот тоже двинулся. Он ускорил шаг – и преследователь поступил так же. Сколинский слышал его дыхание. Когда профессор резко свернул в боковой зал, неизвестный тоже свернул туда.

Но во всем этом было нечто нелепое, безумное или… пьяное. Движения неведомой фигуры казались неуверенными, нескоординированными, порывистыми и вместе с тем шаткими, словно у маленького ребенка.

Так человек ли это? Профессор снова почувствовал отвращение и ужас, сдавившие ему горло, – и тут фигура вдруг настигла его и липкой ладошкой схватила за руку.

В этот самый миг преследователя сотряс приступ старческого сухого кашля.

Кашель Сколинскому был знаком. Он уже слышал его в поезде. Это же князь, догадался профессор.

Тем временем старик, судорожно сжимавший его руку и отчаянно пытавшийся справиться с приступом кашля, уткнулся головой в пиджак Сколинского. В конце концов князь смог заговорить.

– Кто ты?! – допытывался он, вцепившись в профессора. – Кто ты такой?!

Гольшанский дрожал. В слабом свете, падавшем из окна, профессор разглядел его лицо и понял, что перед ним законченный безумец. Он тревожно, напряженно всматривался в Сколинского и угрожающе грозил ему пальцем.

– Князь, не бойтесь, – мягко сказал профессор. – Успокойтесь, прошу вас!

– Кто тебя прислал?

– Никто меня не присылал.

– Не лги. Признайся, тебя прислали… Ну же, подай знак, подай мне знак! Это он тебя прислал. Подай знак!

– Какой знак?

– Я все сделаю! Все исполню, – шептал он горячо, – только подай знак, чтобы я знал, что это от него! Я ждал столько лет!

– Не знаю я никакого знака!

– Неправда! Я видел прошлой ночью! Он явился мне. Я уверен, что он сжалился надо мной. Подай знак и скажи, что он простил меня, что это конец, что он освобождает меня, что не станет больше мучить…

– Князь, успокойтесь, – сказал профессор, стараясь говорить мягко и убедительно. – Вам следует успокоиться. Я самый обычный человек. Меня пригласил в гости пан Холявицкий. Я немного засиделся, но уже ухожу. Вот прямо сейчас и ухожу.

– Холявицкий? Тебя пригласил Холявицкий? Ах, так это секретарь?! Значит, ты покушаешься на мою жизнь? Признайся, покушаешься? Тебе нужна моя жизнь, да? Понятно… явился сюда по зову секретаря… И при этом утверждаешь, будто не покушаешься на мою жизнь? – Князь то судорожно отталкивал его, то притягивал к себе, впиваясь пальцами в запястья.

– Но князь, успокойтесь, я почти не знаю пана Холявицкого.

– Это законченный негодяй, – внезапно совершенно другим тоном произнес безумец и неожиданно почти отеческим жестом привлек к себе профессора. – Если ты его не знаешь, то берегись!

– Но зачем ему ваша смерть, князь? – словно бы между прочим поинтересовался профессор.

– Зачем? Вот так вопрос! Все очень просто: потому что я не хочу умирать. Ему здесь скучно, хочется поскорее… поскорее… ну, не важно, что именно. – Князь игриво подмигнул Сколинскому. – А я все никак не умру! Впрочем, здесь и правда довольно скучно, печально, мрачно, темно и даже страшно, так что не стоит удивляться, если молодой, элегантный, красивый, светский человек… Но я не могу покинуть замок.

– Почему?

– Не могу. Не могу – до срока. Здесь кое-что происходит… Я должен присутствовать. Здесь совершается одно дело… одно дело… вон там, там! – Князь указал в сторону старой кухни. – И я должен присутствовать… до самого конца… до последнего вздоха… пока меня не освободят… Но признайся, что тебе известно больше моего! Зачем ты притворяешься?! Признайся, что это он тебя прислал! Подай знак! Зачем ты меня мучаешь? – закричал Гольшанский в отчаянии. – Разве он не понимает, что если заставит меня ждать еще и еще, то Генрик убьет меня, просто от скуки? Неужели ему нисколько меня не жаль? Передай ему это – передай от меня!

Князь оттолкнул профессора и, застонав, скрылся в полумраке анфилады залов.

Занимался бледный рассвет, разгоняя сгустки тьмы, еще прятавшиеся по углам и нишам. Так и не встретив Холявицкого, профессор вернулся в старую кухню. При утреннем свете помещение выглядело даже уютным. Ночные происшествия показались Сколинскому нелепой выдумкой. Он потушил лампу, снял с кровати матрас, перенес его в одну из дальних комнат, лег, не раздеваясь, и, совершенно обессиленный, почти сразу уснул.

Профессор был так утомлен, что даже не подумал о том, что произойдет, если секретарь обнаружит его временное ложе. К счастью, проспал он недолго и проснулся спустя всего несколько часов. Было восемь утра.

Сколинский поспешно вернулся в старую кухню, улегся, превозмогая отвращение, на кровать и стал ждать прихода Холявицкого. Он решил уверить секретаря, будто провел здесь всю ночь.

Глава VII

Ночью Холявицкий то и дело наведывался к старой кухне в ожидании чего-то ужасного, что должно произойти за этой дверью. Его рассудок метался между абсолютным неверием и странной, необоснованной убежденностью, будто что-то все же непременно случится.

Но когда к середине ночи в страшной комнате ничего не произошло, секретарь окончательно разуверился и, разозленный тем, что пошел на поводу у детских фантазий, разделся и уснул, предварительно опрокинув несколько рюмок водки.

Около девяти его разбудил старый Гжегож.

– Как там дела, Гжегож? – спросил секретарь. – Профессор уже встал?

– Еще спит… в старой кухне.

Камердинер бросил на Холявицкого странный взгляд.

– Чушь! Гжегож, ты что, веришь в эти бредни?! Я устроил его на