Развод на спор - Любовь Попова

— Так, может, мне действительно туда вернуться? Может, став снова пациенткой диспансера, я снова стану для тебя привлекательнее… прочих?

Он замирает. Щурится.

В глазах — искра.

Он хочет что-то сказать. Резко. Ответить, отбросить, как всегда.

Но Саша уже рядом — мягко, но настойчиво кладёт руку ему на грудь.

— Не сейчас.

И он слушается.

Просто выходит.

Даже не застёгивая до конца рубашку.

В комнате становится тише, чем до этого.

Только пульс гудит в ушах.

Марк застывает, щурится и явно что – то хочето ответить, но Саша мешает, сдердивает его. Поэтому он просто ухордлит, на хожу застегивая рубашку.

Саша молчит, а я вспоминаю ту ночь, когда он ворвался в больницу в попытке меня спасти, но моя истерика на фоне препаратов не помогла, в итоге он взял меня прямо в темноте на лестнице, что стало причиной обвинения его в изнасиловании и последующему расставанию на целый год, пока он отбывал срок, но только в армии.

Глава 16.

После разговора с мужем, в котором взаимные уколы сдирали корочки с заживших ран, хотелось только одного — запереться. Остаться в спальне, выключить телефон, закутаться в плед, стереть с лица макияж и хотя бы ненадолго забыть, что я хозяйка этого вечера.

А ещё лучше — выйти в свою большую кухню-гостиную и всех выгнать. Абсолютно всех. Даже Сашу, хоть она и была сегодня на моей стороне. Даже её голос раздражал — слишком бодрый, слишком поддерживающий.

Как будто она не понимает, что я держусь на последнем дыхании.

Обида выворачивала желудок, будто я съела что-то тухлое. От еды воротило. От разговоров — тоже.

Только тишина и одиночество могли бы сейчас хоть немного залатать то, что снова треснуло внутри.

Но нет. Вечер продолжался.

Я стою в дверях, с натянутой улыбкой, и вижу, как мама появляется в проёме.

Вечный холодок во взгляде, оценивающий, скользящий.

На ней — строгое платье, тёмно-бордовое, с высоким воротом. На губах — безупречно ровная помада.

Всё в ней словно кричит: «Я старше, я лучше знаю, я вижу насквозь». Словно возраст прибавляет ума. Опыта, да и то, далеко не все могут им правильно воспользоваться. Свекровь моей коллеги Риммы Валеевой, которая тоже тут с мужем, до сих пор высказывает им, как они неправильно живут, как неправильно воспитывают детей, работают на неправильной работе и при этом удивляются, почему они купили квартиру на другом конце Москвы и приезжают к ней очень редко.

Марк встречает маму в прихожей — на полшага дальше, чем нужно. Он всегда был вежлив с моей матерью, но холодно вежлив. Почти театрально.

— Марк, когда ты сбреешь эту ужасную бороду? — тут же начинает мама, едва ступив в комнату. Ни приветствия, ни паузы. Только критика. Это её способ заявить о себе.

Марк даже не моргает.

— Ну что вы, Лариса Александровна, как я могу забрать у вас лишний повод меня ненавидеть? — спокойно парирует он, будто заранее приготовил эту реплику.

Улыбается он при этом — вежливо, чуть устало. Но в глазах — лёд.

Я бы рассмеялась, если бы не хотелось провалиться сквозь пол.

Пока они обмениваются уколами с дежурной вежливостью, я чувствую, как отец подходит ко мне.

Запах — старого одеколона и кожи, чуть сигаретный.

Он нежно касается моей руки — движение лёгкое, будто извиняющееся.

Обнимает. А потом склоняется к уху:

— Ты сегодня замечательно выглядишь.

В голосе — тепло, бархат.

Он всегда знал, что говорить.

Комплименты раздаёт щедро — и мне, и Саше, и даже случайной гостье, если та задержится у нас дольше получаса.

Но почему-то сейчас его слова не радуют.

Не проникают внутрь.

Я чувствую себя прозрачной.

Разодетой в красивое, но хрупкой, пустой.

Как ваза с трещинами, которую поставили в центр стола и надеются, что она выдержит ещё один ужин. Еще один день.

— Очень смешно, — фыркает мама, скрестив руки на груди. Её взгляд скользит по гостиной, словно она проверяет, не испачкали ли пол её ожидания.

Затем она слегка наклоняется ко мне, понижая голос до полу-шёпота, будто делится каким-то государственным секретом:

— Даша, твой муж — настоящий хам.

Произносит это с таким драматизмом, словно увидела его бьющим младенцев в подворотне.

А между тем Марк, никуда не торопясь, беседует с Мироном, наливая вино. Спокойный. Уверенный. Мерзавец, да, но мой.

— Мам… — выдыхаю. — После детства, наполненного… ну, скажем мягко, унижением, я просто не могла обойтись без него в дальнейшем.

Вру конечно, в браке Марк никогда бы не посмел меня унизить, это скорее вопрос к началу наших отношений и моей любви к нему вопреки всему, что мы пережили. Нормальный бы человек перевернул эту страницу и никогда бы не преблизился к человеку больше, если бы тот его так мучал, но для таких девочек с травмами отношения с абьюзерами норма. Они привыкают быть жертвами и просто не могут иначе.

Мама отстраняется, закатывает глаза.

Смотрит на меня с видом женщины, которой досталась дочь с лишними тараканами и психологом вместо паспорта.

— Ой-ой. Ну кто тебя унижал-то, господи? — театрально вздыхает. — Сейчас вообще модно всё на родителей валить. Виноваты они во всём — в травмах, шрамах, снах и сексуальных вкусах.

— Ну… это психология.

— Вот начнёт тебя Тася винить — поймёшь меня, — бросает она, будто заранее ждёт этой мести от внучки.

— Я свою вину перед ней знаю. И, в отличие от многих, не отрицаю.

Мама прищуривается. Как будто моя честность её раздражает больше, чем возможное предательство.

— Вот в чём твоя проблема, Дашенька: ты вечно чувствуешь себя виноватой. Извиняешься, оправдываешься. И в этом всём — совершенно забываешь о себе.

Я чуть улыбаюсь — уголком губ.

— Это называется обострённое чувство ответственности.

У кого-то в семье оно должно же присутствовать, правда?

Она даже не моргает.

Зато резко выпрямляется, словно я ударила её невидимо.

— А как насчёт ответственности за моё спокойствие? — голос звучит уже громче, опасно приближаясь к громкости, способной привлечь внимание гостей.

— Не поняла. — напрягаюсь. Живот сжимается.

— Как ты могла пригласить эту отвратительную тощую модель? — шипит она, резко кивая в сторону кухни, где мелькает фигура Саши. — Ты видишь, как Алекс на неё смотрит?!

Я чуть не рассмеялась.

Сдержалась.

Справедливости ради, мой отец так смотрит на всех женщин, которые не являются ему прямыми