Предатель. Оклеветанная Жена. Книга 2 - Алиса Лаврова

в сокровищнице Совета под семью печатями. И, к сожалению, — он криво усмехается, и в этой усмешке промелькивает тень того дерзкого юнца, — у меня почти сразу возник ясный, как мне тогда казалось, гениальный план, как выкрасть его оттуда.

Это была моя главная ошибка в жизни. — Последние слова он произносит уже другим тоном — тихим, тяжёлым, полным осознания необратимости.

Сайрус замолкает, его взгляд, отражающий свет камней, становится отстранённым. Шрамы на его лице будто проступают чётче. Я только сейчас по-настоящему понимаю, что он ещё совсем молод, ему ведь не больше двадцати пяти… Моё сердце сжимается от сочувствия и какого-то странного, болезненного узнавания. Такой талант, такая страсть — и такая жестокая судьба.

— Разумеется, меня поймали, — продолжает он ровно, голос его становится жёстче, лишённым прежних эмоций, словно он говорит о ком-то другом. — Меня предал тот, кому доверял. Обвинили в попытке хищения, в чёрной магии. Бросили в темницу. Пытали… хотели знать, на кого работаю. Но мне нечего было им сказать, некого сдать. Я работал только на свою гордыню.

Потом был суд. Отец… он председательствовал. — Я вижу, как он стискивает кулаки так, что белеют костяшки. В его голосе нет ненависти, только глубокая, застарелая боль. — Я надеялся… что он хотя бы попытается меня защитить. Но его лицо было каменным. Он зачитал приговор: ссылка в Пепельную Пустошь. Пожизненно. Без права на помилование. Он даже не посмотрел на меня. В тот момент я… я не то чтобы возненавидел его. Я просто перестал что-либо чувствовать к нему. Пустота. Верность Совету оказалась важнее сына… Хотя сейчас… сейчас я стараюсь его не винить. Что он мог сделать один против всех?

Я осторожно касаюсь его руки. Наши судьбы — изгнанников, преданных теми, кто должен был защищать, — так похожи.

— Но что-то он всё же сделал, — Сайрус слегка расслабляет кулаки, его голос становится чуть мягче. — Перед самой отправкой, когда стража тащила меня к порталу, он подошёл. Сунул мне небольшой амулет из тёмного металла. Сказал: «Береги. Это всё, что осталось от твоей матери». Я не понял тогда… думал, издевательство, бессмысленная сентиментальность. Долгие годы я презирал этот «подарок», валявшийся на дне моей сумки, как немой укор. Я не знал тогда… что это не просто память.

Сайрус поднимает маску со стола и надавливает на потайную область снизу. Я слышу тихий щелчок, и из специального гнезда в основании маски он извлекает небольшой, тусклый амулет. В свете камней на поверхности амулета проступают едва заметные узоры, переливающиеся странным, неземным светом, не похожим на сияние камней.

— Это древний артефакт нашего рода, рода Ноктиан. Я понял это слишком поздно… уже здесь, в Пустоши. Брайс… Он позволил мне пользоваться здешней скудной библиотекой, в одном из томов описывались родовые реликвии знатных семей Зантия. Там был и наш амулет — «Коготь Ночи», как его называли. Он не только глушит чужое колдовство, как я выяснил на собственной шкуре, но и обладает свойством сохранять и даже накапливать остатки магической энергии, консервировать её даже в таком месте, как Пепельная Пустошь. Когда я впервые почувствовал в себе эти остатки силы здесь, где, казалось, всё мертво, я был невероятно удивлён, а потом понял — это амулет. Он стал моим единственным якорем, единственной ниточкой, связывающей меня с тем, кем я был.

Я заворожённо смотрю на амулет, чувствуя исходящую от него слабую, но очень древнюю силу. А Сайрус продолжает рассказ:

— Конечно, мой дар артефактора здесь почти угас. Но я не сдавался. Изучал местные материалы, свойства камней, кости этих тварей, что ползают во тьме. После одной особенно жуткой стычки с мракоплавами, когда моё лицо… стало таким, — он коротко касается шрамов, и я невольно вздрагиваю, — я понял, что мне нужна защита, не только физическая. И тогда я решил создать маску. Я использовал всё, что у меня было: остатки своих знаний, местные минералы для основы, а кости мракоплава… я выяснил, что они — идеальный проводник для магической энергии, почти не искажающий её. Амулет матери я встроил в специальную прорезь на внутренней стороне маски. Он не просто там хранится — он стал сердцем маски, её ядром, фокусирующим энергию камней, которые я в неё вставляю, и усиливающим мои собственные, почти угасшие способности. Она не только скрывает мои увечья. Она помогает мне концентрировать мой дар, чувствовать потоки энергии, предвидеть опасность, даже выживать после таких встреч, как с Гартом. И она же… она снова привела меня к Кархану. Уже здесь, в Пустоши, через те слабые магические эманации, которые только она и амулет позволяли мне ощущать. Без этой маски я не нашел бы тебя там, в расщелине.

Я не оставил мечту, Лейла. Нашёл другие сведения. Для активации Кархана со стороны Пустоши нужна другая сила — не артефакт, а огромное количество чистой, первозданной энергии. Такой, какая, возможно, заключена в тех камнях, что ты изменяешь.

В этот момент я чувствую знакомое тепло Змея и его тихий, но отчётливый шёпот в сознании: — Глупец даже не понимает, о какой силе он говорит. Истинный Свет… Хотя, нужно признать, что для человека этот юноша очень проницателен, он почти докопался до сути...

— Я пытался, — продолжает Сайрус, его голос полон мрачной решимости.. Потратив годы и рискуя жизнью, я нашёл то самое место. Место Силы, пещеру, где сама земля кровоточила магией. Там есть портал. В нем прорези для тысячи камней. Ровно для одной тысячи камней. У меня ушло два года, чтобы набрать столько, и тогда я вернулся туда… Я почти сразу понял, что обычные красные камни не подходят, но уже было поздно. Кархан… он не открылся. Он взревел, как разъяренный зверь, и вся его ярость обрушилась на меня. Огонь, сжигавший изнутри и снаружи… Я почти умер там. Превратился в то, что ты видишь сейчас. И если бы не маска и не Спаркс, меня не было бы в живых.

Он замолкает, тяжело дыша. Комнату наполняет лишь ровное сияние камней из его маски. Я смотрю на него, и жалость к этому измученному, но несломленному человеку смешивается с восхищением его несгибаемой волей. Он знал, что попытки безнадёжны, но пытался.

Некоторое время мы сидим молча. Постепенно его дыхание выравнивается. Он поднимает на меня взгляд, и в нём уже нет той безнадёжности, что я видела раньше. В его глазах, на этом страшном, изрезанном шрамами лице, горит новый,