Чужая жена драконьего генерала - Александр Витальиев

как увидела: его силуэт закрывал свет, и тень ложилась на пол передо мной широким крылом. Я заметила, что правая рука у него висит вдоль тела, а левая — в кармане. Драконья ладонь все еще отдавала холодом, и это значило, что он всю ночь молчал о том, что знал.

— Ты промок, — сказала я, не здороваясь.

— Немного, — ответил он. Голос был ровный, но с хрипотцой, от которой у меня сжалось где-то под ребрами.

Я подошла ближе. Он не двинулся с места, только чуть опустил подбородок, чтобы смотреть мне в глаза. С его волос стекала вода, на плече мокро блестела ткань, и от него несло дождем, кожей и тем особенным дымом, который остается у людей, не спавших вторую ночь.

— Дай руку, — сказала я.

Он вытащил левую ладонь из кармана. Я не взяла ее. Я расстегнула верхний крючок его плаща, потому что крючок заело, а у меня обе руки были заняты. Пальцы случайно задели его грудь, там, где под рубашкой тускло светилось золото второй половины амулета. Камень был теплый, горячее, чем его кожа. Значит, он считал то, что амулет считал: ложь мужа, залог луга, мою усталость.

— Запись у меня в книге, — сказала я, отступая на полшага. — Подписана инспектором палаты. Лист на месте. Ирма отнесет его к отцу Брониславу ночью, чтобы внести в реестр. До утра там будет стоять слово «чужой» против меча из Вельска.

— Я слышал, как ты диктовала строку, — ответил он тихо. — Через стену.

Я почувствовала, что краснею. Это было глупо, непрофессионально и совершенно не вовремя.

— Ты подслушивал.

— Я стоял рядом. Ты знала, что я стою рядом.

Да. Знала. Я не стала спорить, потому что это была правда, и потому что от его близости у меня путались мысли, а сейчас мне нужны были ясные мысли. Я переложила тетрадь инспектора в левую руку, а правой прижала к груди свою книгу.

— Радан, — сказала я, и имя прозвучало у меня в голосе так, как не звучало три года ни одно мужское имя. — Мне нужно, чтобы ты мне сейчас не помогал.

Он смотрел на меня, не мигая. Вода стекала по его виску, капля зависла на скуле.

— Почему.

— Потому что, когда ты рядом, я начинаю решать, как бы тебе понравилось. А мне нужно решать так, как понравится палате, иначе нас обоих сожрут.

Он едва заметно дрогнул. Не лицом — плечом, будто я ударила его не сильно, но точно. Я знала, что он ждал этого удара с тех пор, как я спустилась в оружейную.

— Ты просишь меня уйти.

— Я прошу тебя сесть на лавку у амбара и ждать. Не уходить из замка. Не уезжать в город. Если кто-нибудь спросит, почему драконий генерал сидит под дождем у мешков с солью, скажи, что считаешь фураж.

Я ждала, что он возразит. Что скажет: я не подстилка, я не мебель, я — генерал, у меня армия, у меня крылья. Вместо этого он сделал шаг назад, снял с крюка фонарь, зажег его одним щелчком пальцев. Левая рука вспыхнула коротким рыжим огнем и тут же погасла. Правая осталась мертвой и синей у кости.

— Считаю фураж, — повторил он негромко. — До утра.

Я кивнула. Он повернулся и пошел по коридору, и я смотрела ему в спину, пока он не свернул за угол. Потом я осталась одна, мокрая, усталая и злая на себя за то, что голос у меня дрогнул на его имени.

Я вошла в хозяйственную, закрыла щеколду, положила тетрадь на стол. Мне нужно было сделать три вещи: записать расход по фуражу, проверить, что Ирма зашила лист в переплет, и решить, что делать с гребнем из сундука Лары. Я села, обмакнула перо. На чистой странице вывела: «Расход по фуражу, осень, генерал Радан Крей — лавка у амбара, до утра». Подчеркнула дважды. Положила перо.

За стеной капала вода с его плаща. Тишина была слишком честной.

За стеной перестало капать. Я подняла голову от книги и прислушалась. Тишина была слишком ровная для человека, который только что стоял под дождем у меня в коридоре. Значит, он дошел до лавки и сел. Я представила его там: мокрый плащ на плечах, фонарь в левой руке, правая висит плетью. Считает фураж. Так я ему сказала.

Перо лежало на строке, и я поняла, что последние полминуты не пишу, а смотрю на собственную запись. «Расход по фуражу, осень, генерал Радан Крей — лавка у амбара, до утра». Подчеркнуто дважды. Под третьим подчеркиванием я добавила маленькую пометку о соли: «мешков два, из обоза ставки, долг». Этому слову я поверила больше, чем его клятве в коридоре.

Я встала, прошлась по комнате. Тетрадь инспектора лежала на столе, раскрытая на моей строке. Слово «чужой» стояло черным по желтому, и его можно было прочесть с другого конца хозяйственной. Ирма еще не пришла с переплетом, и я сама достала из ящика хозяйственную книгу, ту самую, толстую, в кожаной обложке. Между страницей с солониной и страницей с крупой я вложила лист инспектора, ровно, чтобы он торчал на толщину пальца. Если муж полезет в книгу искать мой долг по соли, он найдет чужой меч. Если не полезет, лист переживет его обыск в покоях, потому что покои мои, а книгу он считает мусором.

Я зашивать не стала. Швы выдают руку, а у меня руку знает каждая кухарка. Вместо этого я взяла с полки чистый сургуч, нагрела кончик свечи и капнула каплю на угол листа. Печать у меня была только моя, хозяйская, маленький лоренский олень. Я прижала перстень. Теперь лист нельзя вытащить, не сломав сургуч, а сломанный сургуч — это след, который увидит Ирма первым.

Дверь скрипнула. Я вздрогнула, спрятала перстень в кулак.

— Свои, — тихо сказала Ирма. Она вошла боком, прижимая к себе моток ниток и гребень. Гребень я узнала сразу: серебро, морской жемчуг, тонкая работа побережья. Вещь, которую Лара Вельская везла не для себя. — Нашла в нижнем ящике, — Ирма положила его на стол. — Под рубашками. Вилей говорит, Вилей отдал его Ленке, Ленка забыла, кому несла.

Я взяла гребень. Жемчуг был холодный, тяжелый, пах чужими духами — не Лариными, гуще, с оттенком жасмина, как у женщины, которая не торопится домой. Так пахнут женщины, которых ждут в