Доктор Пышка для бандита. Я тебя не отпускал! - Дана Блэк

Ах...

Набережная жила своей ночной жизнью. Девушки в лёгких платьях и кожаных куртках, парни в кофтах и джинсах. Смех, музыка уличных музыкантов, запах кофе из открытых кафешек. Где-то внизу плескалась вода, отражая огни моста.

Как хорошо...

Дагаев притянул меня ближе. На нас смотрели женщины — провожали его взглядами, оценивали костюм, фигуру, эту его опасную, хищную грацию.

А он смотрел только на меня.

От этого взгляда даже мурашки...

— Глянь, — Дагаев кивнул на компанию парней, которые спорили у парапета. — Такие же, как наши когда-то. Орут, машут руками, перед девчонками рисуются.

— Ты самый главный рисовальщик был, — заметила. — Для тебя если не соблазнил кого-нибудь — дел прошел зря.

— Вовсе нет, Лина, — он прижал к себе теснее и отпил вина, — они сами хотели. Я позволял.

— Смотрю, ты под этим девизом и дальше живешь.

— Это не так плохо, — он усмехнулся. Мы остановились у парапета. Внизу плескалась тёмная вода, отражая луну.

— В ресторане, пышка, — сказал он тихо, — ты была великолепна. Я не ожидал.

— Чего не ожидал? Что я послушаюсь тебя, как...

— Что ты меня прямо под столом захочешь приласкать … — его глаза отражали цветные огни набережной. — Я чуть не кончил прямо при них. А потом, когда ты наклонилась…

— Прекрати, — попросила, смущаясь. В голосе не было силы.

— Чего ты стесняешься, Малышкина? — Дагаев резко развернул меня к себе, прижал спиной к холодному парапету. Его руки легли на мои бёдра, сжали через тонкий шёлк платья. — Я вспоминаю, как ты это делала, и снова хочу. Сейчас. Здесь.

Он наклонился к губам. Набросился жарко, жадно, с голодом, с напором... На языке чувствовались вино, и табак, и что-то опасное, от чего у меня подкашивались колени.

Я не сопротивлялась. Не могла. Не хотела. Руки сами обвили его шею, пальцы вцепились в волосы.

Боже, я пропала...

Откуда-то издалека донёсся свист. Какая-то компания смеялась. Играла музыка. А я целовала на набережной бывшего одноклассника и понимала, что до окончательного падения мне остается всего лишь один маленький шаг.

Оторвалась от его губ и перевела дыхание.

— Стоп.

— Ты права. Пойдём, пышка моя, — хрипло сказал Дагаев. — Пойдём отсюда.

Мы вышли с набережной, свернули в тихий переулок. Мимо домов, мимо спящих магазинов, мимо фонарей, которые отбрасывали длинные тени, мы шли и обнимались, и дрожь бежала по телу, мы останавливались на миг, чтобы поцеловаться еще раз, кратко, быстро. У второй по счету высотки Дагаев остановился.

Я подняла глаза.

— Куда мы пришли?

— К моему дому, — он нажал на кнопку и открыл калитку.

— Погоди… — от неожиданности я попятилась. — Как к дому?

Дагаев вжал меня в ограду. В спину впились холодные прутья, в лицо дышал он — сильный разгорячённый, с расширенными зрачками.

— Прямо здесь, Малышкина, — сказал он мне в губы. — Если мы не поднимемся ко мне, я задеру тебе платье и трахну прямо у забора. Соседи увидят. Но мне все равно. И тебе будет всё равно, потому что ты будешь кричать от удовольствия, ты будешь кончать раз за разом. Еще и еще.

Я смотрела в его глаза. Темные, стальные, без тени насмешки.

Он не шутил. Он был готов сделать это. Здесь. Сейчас.

Боже.

— Я сказал — три вечера. Три ночи. Сегодня — первая. У нас с тобой уговор. Мы заходим или ты хочешь здесь?

Пахло сиренью. Фонари освещали дорогу к крыльцу. Его пальцы по ногам моим скользнули и нагло полезли под платье.

— Хорошо, я иду, — перехватила его руки, поправила платье и вырвалась.

Дагаев снова схватил меня, спиной подтолкнул, и мы завалились в калитку.

Глава 20

Мы вошли в лифт. Двери закрылись, и сразу пространство стало тесным, а воздух густым. Да уж, здесь слишком тесно! Слишком мало места для нас двоих. И для того, что сейчас происходило между нами.

Дагаев отступил в угол и достал телефон. Он в его руке вибрировал, бывший одноклассник смотрел на экран.

А потом поднял тяжелый темный взгляд на меня.

Ему кто-то звонит, и это важно, кажется, и в эту секунду он принимает решение — ответить или послать к черту все телефоны.

Он выбрал второе. Не отводя от меня гипнотического взгляда, он выключил трубку и небрежно сунул обратно в карман. И так плотоядно уставился на мое тело, что я вжалась в противположную стену и пальцами вцепилась в край платья.

Лифт поехал. Плавно, медленно, никуда не торопясь.

— Замерзла, пышка? — спросил Дагаев хрипло, дрожь мою проклятую заметил.

— Нет.

— Неправильный ответ. Нужно было сказать, что замерзла, Малышкина, — он усмехнулся. — А я бы ответил, что сейчас тебе станет жарко.

Я вспыхнула.

Он не двигался, только смотрел, но этого взгляда хватало, чтобы я засмущалась, как старшеклассница. Платье вдруг стало слишком открытым, облегающим и маленьким. Я ощущала себя голой под этим взглядом. Каждый миллиметр кожи горел, как будто он уже касался меня. Как будто его руки уже скользили по моим бёдрам, по животу, по груди.

— Малышкина, — его голос был низким, чарующим. — Иди сюда.

— Не пойду.

— Я не предлагаю, а требую.

— А я все равно не пойду.

Дагаев хмыкнул, лениво отклеился от стены и шагнул ко мне. Я невольно сдвинулась в другой угол. Холод зеркала пронзил лопатки под тонким шелком платья, но это было даже приятно — хоть какой-то контраст с жаром, который разливался у меня внутри.

— Бежать тебе уже точно некуда, пампушка, — он взял меня за подбородок, поднял лицо вверх. Наши глаза встретились. В его черноте такой голод плещется, я даже не думала, что кто-то может настолько сильно меня хотеть. Там желание — чистое, животное, неконтролируемое. Он выдохнул: — Пора уже признаться, Лина, ты хочешь меня. Стоишь и уже выпрыгиваешь из трусиков.

— Неправда...

Он заткнул мне рот своим языком. Поцеловал сразу жестко, требовательно, в стену вжал всем телом. В живот мне уперлось его возбуждение — твёрдое, горячее, через ткань брюк.

Ох, как это вытерпеть...

— Трусики мокрые? — прошептал он мне в губы.

Мужская рука скользнула по моему бедру, подняла край платья. Пальцы — теплые, грубые — гладили кружево чулок, поднимались выше, к резинке. Я дёрнулась, но он прижал меня бедром, не давая вырваться.

— Дагаев, прекрати… Не здесь же!

Лифт как раз остановился на этаже. Двери с мелодичным звоном открылись. Дагаев схватил меня за руку, выдернул из кабины, и потащил по коридору. Мимо двух дверей, мимо картины на стене — какая-то абстракция, я не успела освоиться в этом чистом,