Духовка Сильвии Плат. Дилогия - Юстис Рей

– Я знаю, что это глупо и наверняка инфантильно, но я вдруг почувствовала себя настолько лишней там, что стало трудно дышать. Меня тошнит от самой себя и тошнит от них. От их ограниченных идей и желаний.

– И чего же ты хочешь?

– Найти место, где мне будет хорошо, где я, пусть и не без трудностей, смогу прижиться.

– В Гарварде?

– Нет. Я так не думаю… Я не знаю.

– Я правда хочу тебя понять, но мне это ужасно трудно дается.

– Я хочу чего-то добиться, чтобы сделать жизнь Молли лучше. Похоже, это единственное, что я сейчас могу. Но иногда я чувствую, что мои желания больше меня самой, и тогда становлюсь такой бессильной.

– Если ты уедешь, ей это не поможет.

– Мне хочется… быть полезной для нее. Чтобы у нее было все, что она желает, потому что сейчас у нас ни черта нет. Ты не представляешь, каким ужасным человеком я себя чувствую, когда снова и снова отказываю ей в чем-либо.

Я становлюсь перед тобой на колени, опираясь руками о диван с двух сторон от тебя. Ты не отодвигаешься, поэтому наши лица теперь в нескольких дюймах друг от друга.

– Ты не ужасный человек, Флоренс Вёрстайл, а потерянный. Это не одно и то же.

– Ты тоже себя так чувствуешь?

– Нет, кажется, нет. Я не до конца понимаю, чего хочу, но у меня еще много времени, чтобы это выяснить и чтобы найти свое место. Так же как и у тебя. Но прежде всего нужно окончить школу, а для этого выжить здесь. Поэтому я хожу в церковь, терплю правила и не пытаюсь ничего исправить. Я так выживаю. Все так выживают. Ведь наш город, несмотря на всю его грязь, ничем не хуже остальных. Потому что люди, так или иначе, везде одинаковы. Дело только в том, как ты воспринимаешь ситуацию. А ты воспринимаешь ее слишком остро.

Ты подвигаешься ближе. Я чувствую твое теплое дыхание. И почему эта близость так болезненна?

– Я не могу притворяться. Меня это злит, я становлюсь сама не своя и в итоге начинаю себя ненавидеть, а потом успокаиваюсь и ничего не чувствую.

– А если я тебя сейчас поцелую, ты тоже ничего не почувствуешь?

Ты усмехаешься.

– Ты не сделаешь этого, Арго.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что ты… слишком хорош для меня.

Ты бы могла назвать меня трусом, уродом, глупцом (да кем угодно), и я бы поверил и даже согласился, но это… Я цепенею от неожиданности.

Я понимаю, что ты не говоришь всего, что, будь дело в гостях, которые пришли к вам домой, ты бы так не расстроилась. Есть что-то еще. Болезненнее. Глубже. То, что продолжает грызть тебя изнутри. Но я не могу представить, что это.

В твоих глазах стоят слезы. Кажется, ты готова взорваться. Я уже давно понимал, что когда-нибудь это случится. И вот мы сидим в тишине, я молча гляжу на тебя, а ты на меня. Всю жизнь я считал, что человек, который умирает внутри, должен кричать и биться в агонии, но ты этого не делаешь, и тишина пугает куда больше, чем крики. Я физически ощущаю, как ты захлебываешься в переживаниях, медленно рассыпаясь на кусочки.

Вдруг в тишине раздается вопль. Ненормальный. Нечеловеческий. Сначала я не понимаю, что он твой. Ты закрываешь рот ладонью, чтобы никто не услышал. Я прижимаю тебя к себе. Ты не сопротивляешься.

– Знаешь, ты чертова психопатка, Вёрстайл, – вырывается у меня от испуга.

Я сжимаю тебя так крепко, как только могу, будто это защитит тебя от любых неприятностей. Ты не плачешь, но я чувствую, как дрожишь всем телом.

После минутной тишины ты высвобождаешься из объятий, словно ничего и не произошло. Как же ты меня пугаешь.

– Ты знаешь, какую боль приносишь тем, что абсолютно ничего не рассказываешь?

– Я рассказываю тебе больше, чем кому бы то ни было. Большего не проси.

– Клянусь, Вёрстайл, ты сведешь меня в могилу.

– К ужину! – доносится мамин голос из кухни.

Тут же слышатся шаги Пита. Он живо несется по лестнице со второго этажа. Аппетит у него всегда отменный, хотя по нему и не скажешь, ведь он такой же худощавый, как и я.

Мы не шевелимся.

– Нет аппетита, – тихо говорю я, пытаясь оправдаться.

– Точно, – в таком же тоне отзываешься ты.

Я встаю с колен и отряхиваю невидимую пыль. Делаю это скорее для того, чтобы не смотреть тебе в глаза, нежели потому, что испачкался.

Ты продолжаешь сидеть.

– Ужин готов, – снова объявляет мама, останавливаясь в проеме гостиной.

Ты смотришь на нее через плечо. Она как-то странно обводит нас взглядом, потом улыбается, еле заметно заговорщицки мне кивает и снова удаляется на кухню.

– Она думает, что ты моя девушка, – объясняю я саркастически.

Ты встаешь с дивана и идешь к выходу. Я – за тобой.

– Тебя это не волнует? – спрашиваю я.

– Нет, мы же знаем правду.

– И какая у нас правда?

Ты останавливаешься в коридоре и поворачиваешься ко мне.

– Ты бегаешь за мной, а я тебя игнорирую, – заявляешь ты, явно пытаясь меня подколоть.

– Ну, бегаю, слишком громко сказано, – я усмехаюсь, – да и ты не так уж и игнорируешь, раз пришла.

Ты ничего не отвечаешь, лишь двигаешься на кухню. Я выжидаю, пока ты пройдешь и усядешься, чтобы мама снова не смотрела на нас, как на молодоженов. Через пару минут захожу следом. Тут запахи пирога и овощей перемешиваются в нечто необычное, но в то же время очень приятное.

Ты сидишь напротив Пита, который горящими глазами смотрит на вкусности, заставляющие стол. Мама все еще хлопочет вокруг, но, видя меня, наконец усаживается. Я устраиваюсь напротив нее, рядом с тобой, – это единственное свободное место, если не учитывать места отца, которое я никогда не решусь занять.

– А папа не придет? – интересуется Пит.

– Нет, дорогой. Он сегодня задержится.

Пит строит недовольную мину. Он всегда расстраивается, когда отец не приходит к ужину. Мама пытается сгладить ситуацию.

– Ну что ж… – Она улыбается и смотрит поочередно на всех нас.

Обычно она так делает перед молитвой. Я предупреждающе поглядываю на тебя. Не знаю, понимаешь ли ты, что значит мой взгляд. Честно говоря, ужасно боюсь твоей реакции. Ты можешь и заплакать, и засмеяться. Не знаю, что хуже. Когда мама начинает, я перевожу взгляд на пустую тарелку – отказываюсь отвечать за любую твою реакцию.

– Благослови, Господи Боже, нас и эти дары, которые по благости