Сокол - Весела Костадинова

— Можно, — едва за экономкой закрылась дверь, угрюмо ответил на вопрос. — Не знаю, что ты там хочешь найти — мы переслушали ее сотни раз. Но послушай… — весь его вид давал понять, что он ни на секунду не сомневается, что Алия там ничего не найдет.

Лия медленно мазала круассан джемом — проклиная и свою слабость и то, что действовать приходится одной рукой, которая дрожала от слабости. Джем все время стремился упасть с ножа, а крауссан вертелся под рукой.

Артем молча намазал свой и подал ей. Лия посмотрела на него долгим взглядом, давая понять, чтобы тот не переходил границ, бросила нож и впилась в свой белыми зубами.

— Я сделаю тебе копию записи, — альбинос не обиделся на нее, сам в два укуса заканчивая с кусочком теста. — завтра принесу. Тебе нужен отдых, душ…. Ну и… может еще что вспомнишь?

Лия могла бы сказать, что ей никак не дает покоя сходство двух женщин, но пока промолчала. Не была уверенна, что хозяин дома, который молча пил черный, крепкий кофе, адекватно воспримет ее слова.

Громов, казалось, вообще забыл о ее существовании.

— Сколько мне придется здесь быть? — спросила она.

— Пока… я не разберусь во всем, — уклончиво ответил Артем.

Лия перестала жевать.

— Месяц? Два? Три? Год?

— Куда-то торопишься? — не скрывая ехидства спросил Вадим.

— У меня тоже дела есть… — она начинала закипать.

— Твои дела — помочь мне, — отрезал он. — Только тогда я отдам запись ментам, а ты отделаешься условным сроком. Иначе — сядешь по полной, ясно?

Лия встала из-за стола.

— Знаешь, — вдруг сказала абсолютно спокойно и устало, — может это и лучший вариант. По крайней мере я ничем тебе обязана не буду.

15

Проснулась резко, тяжело дыша. Спина была мокрой от пота и возможно — слез, тех редких слез которые Лия иногда себе позволяла. Вокруг стояла полная тишина и полумрак, от которого ей стало на несколько секунд страшно.

Она лежала в чужой кровати, в чужих запахах и никак не могла сообразить, как попала сюда. Сломанные пальцы ныли нещадно, так, что боль разливалась волной от руки по всему телу, а на глазах, и без того воспаленных и мокрых, выступили злые слезы. Такие приступы боли бывали и в СИЗО, и тогда она сворачивалась калачиком на жесткой шконке и прятала лицо в подушку, чтобы не застонать. Ей не полагались серьезные обезболивающие, а те, что разрешили использовать — помогали мало.

По окну барабанил сильный осенний ливень. Лия повернулась на бок, прижимая к себе руку, снова закрыла глаза, вспоминая сон. Он снился ей очень редко, настолько редко, что она убеждала себя, что этого и не бывает.

Ей снился Ахмат.

Не тот Ахмат, что насиловал ее. Не тот Ахмат, что заставил Айшат убить Андрея. Не тот Ахмат, которого охватывали приступы ярости.

Другой. Более опасный. Тот, которого она не хотела вспоминать никогда, но он приходил к ней. Он смотрел на нее темным взглядом, полным любви и нежности. Он гладил ее по волосам, касаясь их губами. Он засыпал у нее на груди, слушая биение ее сердца. Тот Ахмат, который любил — всепоглощающе и страстно. Тот Ахмат, которого она убила там, в горах Швейцарии. Тот Ахмат, который даже не сопротивлялся смерти, а только смотрел на нее, умирая. Умирая в ее объятиях.

Она не боялась его тогда. Когда он попросил обнять — обняла, чувствуя, как уходит из него жизнь. А он не пытался забрать ее с собой, хотя мог бы — силы еще оставались, она чувствовала это. Вместо мести, он отдал все их чтобы прожить на несколько мгновений дольше, чтоб на несколько мгновений дольше ощущать ее тепло рядом.

Его губы коснулись ее груди — поднять голову выше он уже не смог. Его горячая слеза упала на ее холодную кожу. Он затих в ее руках, а она…. Она задрожала от окутавшего ее льда. Там, в горах Швейцарии, она умерла второй раз. Рядом с мужчиной, которого ненавидела всей душой, к которому была привязана незримыми нитями, оборвать которые ей так и не удалось.

Осторожно положила его голову на мягкую подушку. Он выглядел не умершим — уснувшим. Жесткие морщинки лица разгладились, сделав его моложе, мягче. Она сидела неподвижно, а внутри всё рушилось. Сдерживаемые три года рыдания поднимались со дна, разбивая ей грудь, и Лия зажимала зубы так сильно, что сводило челюсть.

Должна была ненавидеть — и не могла. Должна была уходить быстрее — и не могла.

Зарылась ладонью в густые волосы, погладила лицо рукой.

Сделала то, в чем не смогла бы признаться никому.

Наклонилась и поцеловала его. Сама. Первый раз. Последний раз. Уловив последнее тепло.

Никто и никогда не узнает о том, как сидя в номере отеля, она тряслась от ледяного озноба, охватившего все тело, согреться не помогли ни горячая вода, ни обжигающая водка.

Она потеряла обоих мужчин, которые любили её — каждый по-своему безумно, болезненно, так ярко, что эта любовь уничтожила их обоих. Они сожгли друг друга. И сожгли её вместе с собой. В тот день Лия поняла это со всей ясностью, от которой хочется заорать: получив такую любовь, человек перестаёт быть прежним. Сердце больше не способно откликнуться на другую. Оно не глухое, нет. Оно выжжено.

Ни один другой мужчина не заденет в ней тех глубин, которые однажды уже были подняты на поверхность. Таких глубин, где любовь перестаёт быть чувством и превращается в стихию, способную либо вознести, либо утопить.

Никто не сравнится с Андреем — с той безоговорочной преданностью, которую он дарил, не требуя ничего взамен.

Никто не сравнится с Ахматом — с его страстью, от которой невозможно было ни спрятаться, ни устоять, с его любовью, которая была похожа на темный огонь.

Никто не смог бы дать ей то, что эти двое уже вложили в неё — свободу и плен одновременно, свет и тень, защиту и разрушение.

И никакой психолог, никакой терапевт не способен исправить это. Они будут задавать правильные вопросы, говорить о травмах, о зависимых отношениях, о механизмах привязанности. Всё по учебникам, всё по методичкам. Но что они знают о том, каково это — выжить после любви, которая по силе похожа не на эмоцию, а на океанский шторм?

После такого шторма невозможно поверить в честность маленьких волн. Лужа