Ледяная маска, теплые чувства - Владимир Андерсон

Комитет, Государственный Совет и Центральный Военный Комитет. Помимо него есть и съезды коммунистической партии и у самой партии тоже есть и свое Политбюро с Постоянным Комитетом в нем и Военный Совет при ЦК КПК. И, когда Суен заметила, как часто там повторяется имя Си Цзиньпина, которые занимает самые важные посты и там, и там, то ей захотелось спать еще сильнее. И так ведь понятно, что этот большой и сильный тигр и так везде главный, так зачем ему становиться главным несколько раз, по сути, над одним и тем же?

От всех этих мыслей ей стало намного легче, ведь она увидела нечто знакомое и очень родное. Разве что на ее родине другие партии не были разрешены – только Трудовая партия Кореи. Или разрешены? Она как-то ни разу не спрашивала это у дедушки, а у других спрашивать такое было бесполезно. Все время везде слышалась только Трудовая Партия Кореи и ничего больше. А если речь про человека, то, конечно, везде только товарищ Ким Чен Ын, такой веселый и жизнерадостный…

Суен не заметила, как положила голову на стол и заснула. Прямо лицом в книжку. И, как ни странно, но спалось ей очень хорошо. Хорошо и спокойно, будто она дома, на своей кровати, и вокруг очень безопасно. Сейчас ее разбудит мама или дедушка, и она поедет на работу делать масленки…

Кто-то потряс ее за плечо. Да, все же спалось очень хорошо…

– Легла бы на диван, если хочешь спать. – спокойно сказал Чэнь.

Такие слова были удивительнее всего на свете. Ее не ругают, а говорят, что можно было бы и нормально поспать лежа, а не сидя. Удивительно. Какое все-таки доброе у него на самом деле сердце.

– Рабочий день закончился. Тебе пора в барак.

***

С того момента так было каждый день. Чэнь приходил за ней и отводил в свою комнату. Там она целый день сидела, читала книги и спала, сколько ей того хотелось. Каждый день Чэнь приносил ей все новую и новую еду, все время разную, а в какой-то момент спросил:

– А что тебе нравится? Из еды?

– Из еды… – это снова было удивительно, словно он старался лучше заботиться о ней. – Кимчи и морковка.

– Ясно. А книги?

– Даже не знаю. Мне нравятся про любовь. Где есть что-то романтическое…

Чэнь кивнул и немного улыбнулся. Надо же! Он улыбается. Такой большой и грозный дракон улыбается, узнав какие книги ей нравятся! Удивительно! Потрясающе!

И все же почему он не хочет разговаривать с ней? Он же не просто так приводит ее туда. Не просто так бережет от Чжуна и, может быть, всех остальных. Он бережет почему-то. Ведь это касается только ее одной, и не касается всех остальных. Что у него внутри? Почему он так тщательно это скрывает и лишь задает простые вопросы о том, что ей надо в данную минуту?

В комнате не было, в общем-то, ничего, что говорило бы о ее владельце. Разве что картина сражения китайцев с англичанами. Она не очень хорошо знала историю, но из того курса, что преподавали в школе, помнила, что в 19-м веке была целая серия империалистических войн, в которых западные державы порабощали независимые страны и делали из них колонии или какое-то подобие зависимых территорий. Про Китай она не помнила вообще ничего, разве что то, что он был настолько большой и ценный, что ни одна империалистическая страна не смогла поделить его в одиночку – его разделили на сферы влияния: и англичане, и французы, и американцы, и немцы, и русские. Все, кто только смог, приняли в этом участие. И, насколько Суен знала, китайцы тогда все проиграли… Так зачем тогда вешать картинку, в которой китайцы сражаются, если потом они все равно все проиграли? Это явно говорит об очень многом про того, кто это повесил здесь – вот только бы получить ответ, почему он это сделал и какое значение в это заложил.

В тот же день, когда Чэнь вернулся вечером, она спросила об этом у него:

– Товарищ Чэнь, Вы не расскажете, почему повесили здесь именно эту картину?

Он улыбнулся. Было видно, что ему приятно, что она поинтересовалась этим. И возможно, что он всегда радовался, когда у него кто-то спрашивал об этой картине.

– Это вторая битва при крепости Дагу в 1859 году. Это вторая опиумная война, и в этой битве Китай победил… Войну тогда он, конечно, проиграл. Слишком слаб еще был. Но эту битву он выиграл.

Суен еще раз посмотрела на картину, на которой несколько британский солдат, у одного из которых в руках был британский флаг, пытались забраться на какой-то очередной рубеж, а двое китайских бойцов сбрасывали их вниз своими штыками. Кругом валялись еще мертвые англичане, а вот мертвых китайцев на ней не было вообще – только сейчас она заметила эту деталь… Так вот оно что, он любит искать возможности для победы даже там, где все заведомо проиграно?

– Могу я спросить, почему Вы выбрали именно эту картину, чтобы повесить в своем кабинете? – спросила девушка.

– Конечно, можешь. Ведь ты моя гостья. С гостями обращаются гостеприимно. – Чэнь прошел по комнате и уселся на диван, положив одну руку на подлокотник. – Китай очень древняя страна. Одна из немногих на планете, что существует больше трех тысяч лет. И, как ты понимаешь, всегда есть моменты, когда у страны расцвет, а когда упадок… Но самые сложные моменты, когда мы считаем, что это расцвет, а на самом деле, то упадок. Так было и во времена опиумных войн… Китаю подчинялось множество земель, а император считал все окружающие страны лишь варварами, а то и дикарями. Потому что в самом Китае все было централизовано, системно, и при этом хорошо работало. Даже с учетом того, что Цин была маньчжурской династией, а вовсе не китайской… Так вот настало время, когда пришлось проверить, насколько эта системность работает. И несмотря на то, что Китай проиграл первую опиумную войну, его не смогли поделить или подчинить себе полностью, как это было, например, с примерно такой же большой Индией, которую целиком подчинила себе одна лишь Великобритания… Китай проиграл и вторую опиумную войны, но все равно не стал колонией. Да, его поделили на сферы влияния, и то не целиком, но это лишь влияние в той стране, которая принадлежит одному китайскому императору. А это означало, что несмотря ни на что та системность, которая была в Китае на тот момент, действительно работала