Уцелевшая для спустившихся с небес - Наташа Фаолини

— Это только начало... - отвечаю я.

И в этот момент, когда наши сознания сливаются окончательно, я чувствую, как рушатся последние барьеры.

Между нами больше нет ни границ, ни страхов — только желание и взаимное открытие нового мира. Его движения сначала осторожны, будто он прислушивается к каждому моему вздоху, каждому изгибу моего тела, изучает меня, как будто впервые прикасается к чему-то драгоценному.

Я ощущаю его тепло, его дыхание на своей коже — оно обжигает и ласкает одновременно.

Между нами возникает нечто, что невозможно выразить словами — это больше, чем физическая близость. Это — слияние двух миров, двух вселенных, где он и я перестаём быть "он" и "я", становимся чем-то единым.

Я чувствую, как в нём рождается нечто большее, чем просто страсть. Его взгляд — открытый, уязвимый, и в нём отражается не только желание, но и доверие. Он смотрит на меня так, как будто я — его дом. И я знаю, что он чувствует меня полностью, так же, как я ощущаю его — не только телом, но каждой клеточкой своей души.

Его тело ложится на моё как влитое — горячее, твёрдое, полное нетерпения. Мы касаемся не просто кожей — мы вторгаемся в самую суть друг друга.

Он входит в меня медленно, с нарастающим напором, будто хочет запомнить каждый миллиметр этого первого полного соединения. Его движения — не просто страсть, в них есть нежность и жажда — как у человека, который долго был в пустыне и, наконец, нашёл живую воду.

Я чувствую, как с каждым толчком он проникает глубже, не только в тело — в меня, как в целую вселенную.

Мои бедра тянутся к нему навстречу, сами находят нужный ритм, и всё вокруг стирается. Есть только это: жар, напряжение, кожа к коже.

Его рука скользит вдоль моего бедра, поднимается вверх, ловко обводит грудь, ласкает сосок — и я сгораю, теряя себя в ощущениях. Он держит меня крепко, будто боится, что я исчезну, и при этом каждый его поцелуй — это поклон, почти молитва.

Я стону, и он отвечает на это глубоким, низким рычанием — в этом звуке столько необузданного желания, что моё тело откликается моментально, извиваясь под ним, требуя больше.

Он ускоряется, и в каждом движении чувствуется контроль, но на грани, будто он с трудом сдерживает бурю внутри.

И я хочу эту бурю.

Я зову её, разгораясь вместе с ним, чувствуя, как поднимается волна.

Он шепчет моё имя, прерываясь на поцелуи в шею, в ключицы, на губы, пока наши тела сливаются в бешеном ритме, влажные, скользящие друг о друга, как языки пламени. Его пальцы впиваются в мои бёдра, он глубоко внутри, и я понимаю — мы уже не двое. Мы — пульсирующее, трепещущее единое существо, рождённое в этой ночи.

И вот, в миг наивысшего напряжения, я чувствую, как в его сердце рождается нечто большее, чем просто страсть.

Это отдача, полная, как клятва. Я чувствую, как он растворяется во мне без остатка. Он теряет себя так же, как и я. И в этой утрате мы оба, наконец, находим то, что искали.

И когда он мягко укладывается рядом, обнимая меня и переплетая наши пальцы, я понимаю, что это не просто близость — это обещание быть рядом в мире, где мы оба привыкли чувствовать пустоту.

— Я... я хочу быть с тобой, Айна, — говорит он, и в его голосе я слышу слёзы и тепло.

— Я с тобой…

Глава 30

Мы лежим рядом в тесной, полутёмной каморке, которую некогда кто-то называл кладовой магазина. Теперь это лишь заброшенный клочок прошлого мира.

Моя голова покоится на его груди, дыхание постепенно выравнивается, и в наступившей тишине я слышу ритм его сердца. Сердца того, кого человечество прокляло, но которому я чувствую что-то новое. Что до этого не испытывала.

Наверное, человечеству следовало проклясть и меня тоже.

— Почему вы не напали раньше? — резко спрашиваю я, очерчивая кончиками пальцев контуры его плеча, стараясь скрыть тревогу. — Вы же веками наблюдали за нами с орбиты. Ждали, пока мы ослабеем?

Он несколько секунд молчит, словно ищет слова, которых раньше никогда не произносил вслух.

— Мы ждали, — наконец произносит он. — Наш народ не был готов. И ваш тоже.

— Готов? К чему именно? К рабству? — в моём голосе слышна горечь и вызов.

— К правде, — его голос звучит мягко, почти виновато. — К осознанию, что вы не одни. Что ваш мир не принадлежит вам безоговорочно. Это сломало бы вас раньше времени.

Я приподнимаюсь на локте, глядя в его чужие, но уже такие родные глаза. Моё сердце бьётся сильнее, будто пытается передать ему всё, что я не могу выразить словами.

— И за сотни лет ни один из вас не испытал подобного? Никто не почувствовал к человеку то, что ты чувствуешь ко мне?

Его взгляд становится задумчивым, словно перед ним проходит вереница давно забытых лиц, воспоминаний, поколений, полных одиночества и тоски.

— Мы боялись сблизиться с вами. Не физически, нет. А эмоционально. Нам запрещалось даже думать об этом. Ваш вид казался нам хрупким, слишком непредсказуемым, — он касается моей щеки, едва заметно улыбаясь, с нежностью, которая пробирает меня до дрожи. — Но потом появился я… и ты.

— Значит, ты первый?

— Первый, кто осмелился нарушить запрет, — признаётся он. Его голос дрожит от едва сдерживаемых эмоций. — Ты стала моим исключением из всех правил. Хотя я уверен, что многие из нас стремятся к такому нарушению, они ищут эмоций, острых ощущений, что доступно людям, но не нам… знаешь, теперь я могу сказать, что мы так долго не нападали, потому что нам было интересно изучать вас. Если сравнивать: вы — полные сосуды, а мы — пустые. Мы уничтожили вас из-за непохожести, были уверены, что вместе не уживемся.

— И ты решил переступить черту?

— Я не мог иначе, — он склоняется ближе, его дыхание касается моего лица, будоража душу и тело. — Я слишком долго жил в тени, в одиночестве, наблюдая за миром, частью которого не мог стать. Но с тобой… всё иначе. Ты сделала меня живым.

— Знаешь, — улыбаюсь я, голос мой дрожит от переполняющих меня чувств, — у тебя ведь даже нет имени.

Он смеётся тихо и немного печально.

— Моему народу не нужны имена.

— Тогда я дам тебе имя, — шепчу я, касаясь его лица ладонью, чувствуя, как сердце разрывается от