Мой найдёныш - Лена Тулинова

— Бертран, — сказал Тай, чтобы Леся не слишком пугалась. — Бертран! Отец!

ГЛАВА 18. Надо уходить

— Твоего отца тоже зовут Бертран? Почему он тебя бросил? Где он? — зачастила, заторопилась Леся.

И вдруг услышала голос в голове — голос, от неожиданности оглушивший девушку, голос, приведший в смятение.

— Толла мея, Метсаннеке… Леся, ты дура! Твой отец! Твой!

Лесняна в испуге так и села на пол, зажав руками уши.

— Что такое ты сделал, Найдён? — повторила она.

— Тай, — прошептал парень и сел к ней поближе, обхватив худощавой рукой её дрожащие плечи. — Не бойся. Отец.

— Собирай всё необходимое и быстро менне, менне, оба. Лекарства свои, огниво, капа… дождевик… тьфу, плащ какой-нибудь возьми, и уходи.

— Но мама…

— И мама твоя толла, и ты толла, Леся. Когда отец говорит — бегите, надо бежать. Ну же! Потом будешь страдать, когда опасность минует!

Леся взвизгнула, словно её ошпарили, подскочила, стряхнув с себя руку Найдёна, и заметалась по избе. Голос в голове не унимался:

— Перестань скакать. Соберись. Мальчишка ранен, ты должна вытащить себя и его.

— Да что такое-то? — простонала Леська.

Руку правую жгло, будто огнём, жгло сильнее, чем отметину на лице. Девушка тряхнула кистью, словно надеялась скинуть с себя въевшуюся в кожу змейку, и голос Бертрана сделался похожим на сталь.

— Возьми себя в руки, дочь некроманта! Суму возьми. Платки тёплые есть? Самый большой возьми. Скатай потуже и свяжи верёвкой в бублик. Через плечо надень. В сумку хлеба кусок, огниво.

— А нож?

— Зачем?

— Р-резать, — пробормотала Лесняна.

И закрыла глаза. Но отчётливо ощутила, как змейка-браслет ожила и тёплым металлом скользнула в раскрытую ладонь. Пальцы сами охватили рукоять. Леся только глаза приоткрыла — и снова зажмурилась. Нож в руке выглядел страшным орудием убийства, а не то, чем хлеб или овощи режут.

— Я пока с тобой. Воды во флягу плесни. Из твоих снадобий бери мазь для ран да бальзам от всех бед. Нитки, иголку.

— От всех не бывает, — пробормотала Леся, а руки уже сами кидали в суму то, что годилось от воспаления да для поднятия сил.

Да ещё, коли уж лесом придётся идти, снадобье от комаров прихватила. И не удержалась — скатку с медицинскими инструментами тоже сунула. Взяла и тряпья на перевязку. Рука к котелку дёрнулась, но Бертран рявкнул:

— Что ты там на бегу варить будешь, толла?

— Хватит ругать меня толлой! — ответила Леся, почему-то уверенная, что короткое слово — ругательное.

— Тебе вслух необязательно отвечать, только подумай, — чуть мягче заметил отец.

— Куда мне бежать? К маме, в Дубравники?

— Думаешь, Дубравники тебе крепость? Думаешь, он тебя там не достанет?

— К-к-то, Воля?

— Какой ещё Воля, тол… Метсаннеке! Воля тебе просто ягнёнком покажется в сравнении с этим. Деньги возьми или ценности, какие есть. Дойдёшь до Серёды, купишь билет на поезд в Ключеград. Там пересядешь на экспресс до Сторбёрге…

— Докудова? — испуганно ляпнула Леся.

— Дотудова! В Железное Царство катите, оба, к сестре моей! И поживее!

— А матушка как же? Можно хоть я письмо ей напишу, скажу, куда делась? — забеспокоилась девушка.

— Бумагу с собой возьми да карандаш, небось в дороге найдём, кому твоё письмо отдать, — уже мягче сказал голос отца. — Здесь лучше не оставлять следа, куда ты пропала: ну как это за тобой пойдёт?

— Кто «это»? — дрогнула Леська.

— Потом скажу, — отрезал Бертран.

А тем временем Найдён сидел на полу возле лавки, прислушивался к её словам и слабо шевелил губами. Заметив это, девушка спросила:

— Слышишь его? Бертрана? — язык не поворачивался звать этот гневный глас отцом.

— Не слы-шишь, — прошептал парень. — Пойдём, Леся, а?

Он говорил, словно маленький ребёнок. Леське вдруг его стало так жалко. Он-то не виноват в её невезении. Ему-то небось непонятно да страшно!

— Пойдём, — сказала она и протянула Белому дитя руку.

А тот не понял, что это приглашение вставать, и щекой к тыльной стороне ладони прижался, замер, словно котёнок в ожидании ласки.

Лесняне и приятно было, а всё ж внутри, конечно, дрогнуло: идти куда-то, бежать неведомо зачем от какой-то беды-напасти, да ещё с почти незнакомым мужчиной! Стыдно, срамно… только не верилось ей, что Найдён для неё опасен. И мать то же самое говорила: не тронет он её, Леську.

— Башмаки покрепче надень, — велел Бертран, и его голос немного отрезвил девушку.

Она выгребла из сундучка, что под лавкой, немного серебряных монет, взяла шитое речным жемчугом очелье, которое готовила к свадьбе. Свадьба! Слёзы вдруг так и брызнули из глаз. В сундуках накопилось порядком всякого добра, хотя девушке особо и некогда вроде было собирать приданое. Но всё-таки и платья, и рубашки вышитые, и рушники, и подушки — всё у неё было. А уж травы, а снадобья волшебные, а посуда?! Книги целительские, ценность-то какая! Леська зашмыгала носом.

— Не реви, толла. За тобой злой человек идёт, не чета деревенским дурням и ведьмам-неумёхам, — отрезвил её голос Бертрана. — Идите.

Найдён споткнулся у порога. Был он слаб, его шатало. Леська снова взяла парня за руку.

— Пойдём.

— Пойдём… Ле-ся.

Они выскочили из избы и поспешили к лесу. Небо наливалось тёмной синевой, протяжно гудели комариные стаи, и деревня отсюда виднелась невинная, тихая. Какое уж там зло?!

— Расскажешь по дороге, — попросила Леся у отца.

— Расскажу, — вздохнул тот.

И добавил вдруг с тоской:

— Как я ждал, что ты мой дар переймёшь! Ан нет, не случилось.

Конец 1 части

ЧАСТЬ 2

ГЛАВА 1. Судилище

— Палок им, палок! — надрывалась одна часть селян.

— Ведьму лучше наказать! — кричала другая.

— В Севере один закон для насильников: битьё да в кипятке мытьё! — не унималась та сторона, что была за Лесняну. — Она целительница наша, заступница, а они её испортить вздумали! Палок негодяям, батогов копчёных!

— Да за что им палок? За то ли, что ведьмовка соблазняла их? Дёгтем вымазать ведьму да обвалять в перьях! Кол ей осиновый! — ревели одни.

— Так она ж не упырь, — робко взывали другие.

— Все они на одну сущность! Ишь, парней соблазняет, хвостом крутит, а потом ещё и обвиняет их! Сама виновата! — возмущались одни.

— Хоть ведьма, хоть гулящая, а не моги насильничать! — вопили другие.

Староста Яремий Налим ждал.

Он знал: пока не охрипнут самые громкие — самые разумные да тихие не выскажутся. К разумным, кстати, он и себя причислял. Как не причислять? Единственный, кто выписывает