Эгоистичная принцесса - Ада Нэрис

Каждое совместное решение, каждый обмен информацией был ходом в этой тайной игре. Скарлетт, передавая какие-то данные, всегда удерживала про запас какую-то деталь, намёк, который мог бы быть полезен позже. Рэйдо, открывая доступ к своим отчётам, фильтровал их, оставляя за рамками то, что могло выдать его собственные уязвимости или долгосрочные планы, не связанные с культом. Они наблюдали. Анализировали. Она изучала, как он мыслит в кризисной ситуации. Он оценивал, насколько далеко она готова зайти в своей новой роли ответственной принцессы.

Они стали зеркалами, в которые друг друга не отражали, а пытались заглянуть, чтобы увидеть изнанку, слабое место, ту самую трещину, в которую можно было бы вбить клин. Их союз был танцем на лезвии ножа. Танец, где каждый шаг партнёра нужно было предугадать, каждый жест — проверить на скрытый смысл, а каждую улыбку — перевести с языка политики на язык войны, которую они вели между собой. И пока оркестр играл марш единства перед лицом тьмы, они вдвоём выстукивали сложный, тихий ритм своей собственной, смертельной мелодии противостояния.

Глава 9

Великая галерея дворца Эврин, обычно служившая местом для торжественных приёмов и тихих прогулок, в этот вечер преобразилась до неузнаваемости. Она была залита светом тысячи восковых свечей, отражённым в бесчисленных зеркалах и позолоте, так что казалось, будто само пространство сияет изнутри тёплым, живым золотом. Гигантские букеты алых и белых роз, поднятые к самому кессонному потолку, наполняли воздух густым, опьяняющим ароматом, перебивающим привычные запахи воска и старины. Струнный оркестр, укрывшийся в мраморной нише, изливал в зал плавные, торжественные волны музыки, задавая ритм этому искусственному раю.

Но самое поразительное изменение заключалось не в убранстве, а в людях. Зал был переполнен. Казалось, весь цвет двора Эврин и вся делегация Хатори собрались здесь, чтобы отпраздновать скрепление союза. Это было море шёлка, бархата, парчи и сверкающих драгоценностей. Дамы Эврин щеголяли пышными кринолинами в пастельных тонах, усыпанными вышивкой и кружевами, их причёски были увенчаны диадемами и страусиными перьями. Но теперь среди этой привычной палитры, словно вкрапления холодного серебра и стали, мелькали строгие, лаконичные силуэты. Офицеры и аристократы Хатори были облачены в мундиры глубоких, сдержанных оттенков: тёмно-синего, как ночное небо, серого, как горная скала, белого, как первый снег. Их одежда была лишена вычурности, но безупречный покрой и дорогие ткани говорили о статусе не менее красноречиво, чем вышитые гербы эвринцев. Два мира, два стиля, две эстетики смешались в одном зале, создавая непривычную, пеструю и напряжённую картину.

И в центре этого пестрого моря, как два противоположных полюса, притягивающих все взгляды, находились они. Скарлетт Эврин стояла у начала паркета, и её наряд был шедевром аллегории. Платье из чёрного, густого, словно поглощающего свет бархата, облегало стройный стан, а от линии талии ниспадал тяжёлый, струящийся шлейф. Но главным были не ткани, а украшения. По чёрному полю бархата, будто прорастая из самой тьмы, расцветали искусные вышивки алых роз. Они поднимались от подола к груди, их стебли были вышиты тёмно-зелёным шелком, а бутоны и лепестки — из настоящих, сохранённых магией, алых роз, которые сверкали, будто запекшаяся кровь или живой огонь. Это было платье-заявление, платье-манифест: из тьмы и страха рождается её сила, её неукротимая, ядовитая красота. Её огненные волосы были убраны в сложную причёску, оставляющую открытой шею, а в них, как и в платье, были вплетены живые алые бутоны.

Напротив неё, в нескольких шагах, беседуя с группой своих офицеров, стоял Рэйдо Хатори. Его парадный мундир был воплощением иной философии. Безупречно белый, цвета чистейшего снега на горной вершине, с отделкой из серебряного галуна и меха снежного барса. Ни одной лишней детали, ни одного яркого пятна. Только строгость, чистота линий и холодное, отстранённое величие. Его серебристые волосы были идеально уложены, лицо — спокойной, бесстрастной маской, отражающей свечи, как ледяная гладь озера. Он был олицетворением зимы, порядка, неумолимой логики.

Все присутствующие, танцуя, разговаривая, смеясь, не сводили с них глаз. Каждое их движение, каждый взгляд, каждое случайное сближение тут же отмечалось, обсуждалось вполголоса, анализировалось. Бал был праздником, но праздником на лезвии ножа. За улыбками дам, за галантными поклонами кавалеров, за звоном бокалов скрывался напряжённый расчёт и пристальное наблюдение. Придворные Эврин пытались угадать, насколько искренен этот союз, не приведёт ли он к поглощению их королевства. Гости Хатори оценивали слабость и силу будущих союзников, их боевой дух и готовность к жертвам. Атмосфера была густой, как запах роз, и такой же двойственной — сладкой и удушающей одновременно. Это был не просто бал. Это был театр, где каждый был и актёром, и зрителем, а два главных действующих лица, стоявшие в центре зала, ещё даже не начали свой танец, но уже владели всем вниманием. И все ждали, когда же они сойдутся в этом первом, обязательном, полном скрытого смысла вальсе.

Музыка, лившаяся с мраморной эстрады, сменила торжественную прелюдию на первые, томные, зовущие аккорды вальса. Это был сигнал, понятный каждому в зале: время протокольных бесед истекло, пора открывать танцы. Возникла лёгкая, едва уловимая пауза, мгновение всеобщего ожидания. По негласному, но непреложному правилу, первый танец на балу в честь союза должен был исполнить он и она. Кронпринц и принцесса. Символы двух держав, скрепивших договор. Это было больше, чем просто традиция. Это был ритуал, политический акт, спектакль единства, который требовалось сыграть безупречно.

И Рэйдо, как истинный мастер церемоний, не заставил себя ждать. Он закончил тихий разговор с одним из своих полковников, слегка кивнул и, неспешной, уверенной походкой направился через зал. Толпа перед ним расступалась, словно морская пена перед ледоколом. Взгляды, полные любопытства, трепета и скрытой зависти, провожали его. Он шёл прямо к Скарлетт, которая стояла, беседуя с матерью и небольшой группой фрейлин. Её профиль был обращён к нему, и она, казалось, не замечала его приближения, но лёгкое напряжение, пробежавшее по её спине и заставившее выпрямиться, выдавало, что она прекрасно осознаёт каждое его движение.

Он остановился перед ней, безупречно выдерживая дистанцию, предписанную этикетом. Его белый мундир казался ослепительно ярким на фоне её чёрно-алого облачения. Он склонился в изящном, безукоризненном поклоне, движение было отточенным, лишённым какого бы то ни было личного оттенка.

— Ваше королевское высочество, — произнёс он, и его бархатный, низкий голос прозвучал ясно, несмотря на гул зала. — Осмелюсь ли я надеяться, что вы удостоите меня танцем?

Это было