Несговорчивый профессор - Алёна Невская

Лиза смеется, тихо, счастливо, и этот звук для меня дороже любой симфонии.

— А что насчет обещания любить меня всю ночь? — шепчет она мне на ухо, и ее зубы слегка задевают мочку, посылая разряд по всему позвоночнику.

— Обещаю, — говорю я, поднимая ее и сажая на край стола. Тарелки грохочут, откатываясь в сторону. — С небольшими паузами на еду и отдых.

— А как ты завтра пойдешь на работу? — спрашивает она, уже помогая мне стаскивать с нее футболку.

Я смотрю на нее — распустившиеся светлые волосы, запрокинутое лицо, полузакрытые глаза, полные желания и доверия. Моя катастрофа. Мой ураган. Моя будущая жена.

— Сейчас каникулы, — напоминаю я, снимая с себя рубашку. — А я, как заведующий лабораторией и профессор, имею право устроить себе пару дней выходных. По семейным обстоятельствам.

Лиза открывает глаза. В них вспыхивает понимание, а потом — тот самый вызов, который я помню с самого начала.

— И это значит? — переспрашивает она, обвивая меня ногами.

Я наклоняюсь к ней так близко, что наши губы почти соприкасаются.

— Это значит, — говорю я тихо, отчетливо, вкладывая в каждое слово всю свою накопившуюся страсть, всю нежность, всю безумную решимость, — что ты моя. Полностью. Безоговорочно. На ближайшие сорок восемь часов… и на всю оставшуюся жизнь.

Лиза не отвечает словами. Ее ответ — это поцелуй, в котором нет уже ни страха, ни неуверенности. Только согласие. Только «да». Только мы.

А за окном темнеет зимний вечер, и где-то там, в большом мире, еще копошатся сплетни и интриги, но здесь, в этой маленькой вселенной из нас двоих, все только начинается. И для начала — у нас есть целых двое суток.

Эпилог

Мой мир больше не кристаллическая решетка. Он — аморфная, динамичная, постоянно меняющаяся структура, но в этом нет ничего страшного. Бывает странно и неожиданно. Иногда неудобно, но точно не страшно.

Утро начинается не с мысленного построения маршрута дня, а с ее дыхания на моей груди. Тихого, ровного, иногда прерывистого, когда ей что-то снится.

Потом с совместного завтрака и поцелуев, грозящих перейти в нечто более откровенное.

В институте же я до сих пор ловлю колкие взгляды и слышу шепот за спиной. «Женился на студентке». «Скандал замял». «Удивительно, а казался таким принципиальным».

Раньше бы это въелось под кожу, как кислота, разъедая изнутри. Сейчас — отскакивает, как мячик пинг-понга от стола, потому что я не зацикливаюсь на мелочах, потому что вечером я возвращаюсь не в тихую студию состопками бумаг, а в квартиру, где пахнет ее духами, моим кофе и чем-то новым, общим — смесью наших жизней. Где на моем рабочем столе рядом с чертежами новой горелки лежит забытая ею фиолетовая заколка для волос, где она вечно таскает мои ручки, а потом так мило извиняется.

Лиза больше не моя студентка. Она все-таки не выдержала повышенного внимания к нам и перевелась в другой вуз.

— Не хочу искушать судьбу и твоих завистников, — заявила она с той самой моей любимой улыбкой и добавила, глядя мне прямо в глаза: — И не хочу, чтобы кто-то когда-нибудь решил упрекнуть меня, что ты поставил мне тройку из жалости, и вообще я учусь с помощью твоих преференций.

Гордая. Упрямая. Моя.

Иногда ночью я просыпаюсь от ее беспокойного движения. Она ворочается, бормочет что-то, и тогда я просто притягиваю ее ближе, чувствуя, как ее тело постепенно расслабляется в моих объятиях.

В эти моменты я думаю о том, что моя прежняя жизнь, мои диссертации, звания, графики, кристаллические решетки — все было лишь подготовкой. Сложной, изматывающей, но подготовкой к единственному, самому важному и совершенно неконтролируемому эксперименту. К ней.

Она до сих пор не умеет готовить нормально. Пересаливает суп, сжигает тосты. Но теперь на нашей кухне висит огромная доска, и на ней выжжены ее корявые, но точные формулы пересчета граммов в ложки, которые я для нее нашел.

Рядом — мои дифференциальные уравнения, которые она обвела розовой ручкой и подписала: «Красиво. Объяснишь позже».

Мы учимся. Не только она у меня, но и я у нее. Учусь спонтанности. Учусь смеяться просто так. Учусь тому, что можно отложить срочный отчет на РНФ, потому что она, с мокрыми от слез глазами, принесла бездомного щенка и смотрит на меня так, будто я решаю судьбу вселенной.

Щенка мы оставили. Назвали Интегралом. Лиза хохотала до слез, когда я пытался объяснить псу основы матанализа. Теперь у меня дома живет жена-ураган и собака, грызущая мои научные журналы.

Ректор больше не вызывает. Оказалось, мир не рухнул. Он просто… накренился. И пошел по новой орбите. Более хаотичной. Более живой.

Иногда, когда она засыпает, я лежу и смотрю в потолок. Мой мозг, тот самый «мощный процессор», по-прежнему работает, но теперь он прокручивает не только алгоритмы и гипотезы, а считает частоту ее дыхания. Анализирует оттенок ее смеха в течение дня. Строит прогнозы, какое лицо она сделает завтра утром, когда я разбужу ее поцелуем вместо будильника. И это — самая сложная, самая захватывающая научная задача из всех, что у меня когда-либо были.

Иногда просто вспоминаю наши «лучшие» моменты. Знакомство с ее отцом, его допрос с пристрастием, букет невесты, который погрыз пес.

Или перехожу к нежнятине. Наш недельный отпуск в Крыму, наши эксперименты с плоскостью для секса.

О чем бы я ни подумал — все вызывает улыбку.

А так я все еще Бог. Бог в квадрате. Для аспирантов, для студентов, для самого себя в лаборатории, но дома, в пространстве между ее объятьями и сопением спящего на моих ногах Интеграла, я — просто Богдан. Человек, который нашел свою главную теорему. Доказал ее не формулами, а каждым прожитым вместе днем. И принял как аксиому: любовь — это не погрешность в расчетах, это та самая искомая переменная, которая придает всем остальным уравнениям смысл.

Завтра у меня важный доклад, у Лизы начинается сессия. Мы, как всегда, не будем ничего успевать. Но мы успеваем главное — быть вместе. И когда она, зарывшись носом в конспект, бормочет что-то про «проклятые пределы», я подхожу, забираю учебник, целую ее в макушку и говорю то, что для меня когда-то было немыслимо:

— Забей. Пойдем есть мороженое. Объясню на пальцах.

И вижу, как в ее глазах, в этих бездонных голубых омутах, где когда-то плавали лишь наглость и страх, теперь живет любовь. Та самая, за которую не жалко никаких