Ленинградцы - Владарг Дельсат

Заметив взгляд мамы, брошенный на Алёнку, я привлекаю внимание коллеги. Сергей, в это время с каким-то странным выражением лица рассматривавший мою маму, подходит ко мне. Он всё отлично понимает, потому присаживается рядом с кроватью, изобразив внимание на лице.

— Коллега, нас госпитализировать возможно? — интересуюсь я у него.

— Сейчас всё будет, — он меня не отговаривает, значит, тоже что-то заметил.

Странно, буквально вчера мама казалась мне человеком, да и вела себя по-людски, почему сейчас она вдруг изменилась? Что такого произошло за ночь, что она очень спокойно восприняла происходящее? Ну её обещающий взгляд в Алёнкину сторону говорит мне о том, что их наедине оставлять нельзя. То есть дома мы оба в опасности, потому что двое… Трое, если брата считать, взрослых меня в бараний рог согнут. Именно поэтому я и спрашиваю о госпитализации.

Странно, что коллега меня с ходу понимает, — или же не странно, кто ж знает, какой у него опыт? Он достаёт какую-то пластину из своей сумки, и начинается театр. Я просто вижу, как коллеги перемигиваются, начав играть на тему того, что княгиня дома точно не справится, возможны повторения и лучше бы нам в больнице полежать. При этом её возражения никто не слушает, а в комнату вплывают носилки. Я вижу злость на лице той, что назвалась моей мамой, внимательнее следя за тем, что она говорит, да и делает.

Впрочем, несмотря на какую-то готовность, что выражает её поза, княгиня на обострение не идёт. Видимо, знает, что для неё это ничем хорошим не закончится. Это, пожалуй, даже очень хорошо, потому что я не знаю, что именно она собирается делать, а нас с Алёнкой тем временем перекладывают на носилки, чтобы уложить в знакомой уже карете.

— Странно как-то себя мама ведёт, — негромко сообщаю я доченьке.

— В ней две тёти живут: одна хорошая, а другая фашистка, — не очень понятно для меня объясняет Алёнка, а вот услышавшая это Варвара становится очень серьёзной, усаживаясь в карету.

— Серёжа, набери-ка тёзку своего, — просит коллега.

— Вот так прямо? — удивляется её муж.

— Лучше сразу отреагировать… — объясняет она. — Хотя стоп, переиграем, рули ко дворцу!

— Мы-ы-ысль… — тянет он, что-то делая руками вне моей области зрения.

Взрёвывает местный аналог сирены, и карета явственно ускоряется, а я просто лежу и анализирую увиденное. Сегодня «мама» была какой-то странной, ни «брата», ни «отца» в комнате не было. При этом она себя вела театрально, то есть слёзы, надрыв в голосе, но какие-то удовлетворённые глаза, видел я уже такие. В смертное время по такому взгляду на трупы как-то шпиона повязали, милиционер внимание обратил. Вот точно такой взгляд был у «мамы»…

Но вчера она была совсем другой! Искренней была, или… Или я себя обманывал?

* * *

Нас укладывают на кровать в гостевой спальне. Что интересно, царевна Милалика ни о чём не спрашивает, только кивнув на «надо» докторов. Сразу же рядом с нами усаживается девушка лет шестнадцати на вид. Она мягко улыбается нам обоим, сразу же погладив потянувшуюся за лаской Алёнку.

— Меня Добродея зовут, — представляется она нам. — Как вас кличут, мне ведомо. Я царевна, но пусть это вас не страшит, я тут для того, чтобы вам не было страшно.

— Мне не страшно, — отвечает ей Алёнка. — Папа со мной… Живой…

— Родная моя, — прижимаю я её к себе.

— Расскажете, что случилось? — интересуется царевна.

— Папочка во сне закричал и чуть не умер, — с готовностью начинает рассказывать моё солнышко. — А та тётя, которая была бабушкой, но какой-то другой стала, улыбнулась и сказала, что наконец-то, я испугалась, и когда она захотела какой-то камень на папу положить, её укусила сильно-сильно, до крови! А тут доктора приехали, и она меня не побила, хотя очень хотела.

— Защитница моя, — шепчу я ей, отчего доченька улыбается ярко-ярко, как умеют только дети.

— Ну а ты, лекарь, что скажешь? — спрашивает меня Добродея.

— Сон страшный приснился, — объясняю я ей. — Но вот если подумать сейчас — слишком остро я на него реагировал. Необычно остро для того места, откуда мы…

— Папе приснилось, что я не проснулась, — сообщает всё понявшая Алёнка. — Но у него же ещё дети там были, а умирали все, вот и я…

— Ты жива, родная, жива, — отголосок испытанного всё ещё живёт во мне.

— М-да… «Осталась одна Таня», — звучит от дверей.

Подняв взгляд, я сразу же вижу царевну Милалику. Она сердита, но, кажется, не на нас. Царевна смотрит на нас с искренним сочувствием, но вот что она сказала, мне непонятно, поэтому я смотрю на неё с вопросом в глазах.

— Это цитата из блокадного дневника Тани Савичевой, — объясняет мне Милалика. — Он стал символом того времени. Девочка записывала, когда умирали члены её семьи, пока она не осталась одна.

— Как я? — интересуется Алёнка.

— Ты не одна, малышка, — улыбается ей царевна. — У тебя есть папа. В твои годы я бы за такого папу душу бы продала…

— Я за папочку на что угодно согласна! — отвечает доченька. — Даже на ту страшную тётю!

— Там что-то совсем неладно, — говорит царевне Добродея. — Со свету их сжить хотели, алча смерти придать вид естественный, дабы ни душа не усомнилась в делании убийственном.

— Нормально говори, — просит Милалика, улыбнувшись шире. — Ты умеешь, я знаю.

— Сон у лекаря непростой был, — покраснев, сообщает младшая царевна. — Он и сам это понял, да камнем придавить его хотели, только заступилась за него дочка.

— Как Серёжа говорит, не понос, так золотуха, — вздыхает самая старшая царевна. — Будем разбираться, а пока Гриша с дочкой своей у нас поживут.

— Спасибо… — тихо благодарит её Алёнка, на что приблизившаяся Милалика её гладит. И меня затем, а я оцениваю ощущения.

Ладонь у царевны мягкая, добрая, как у мамы в той жизни, где была блокада. Здешняя «мама» гладит совсем не так — будто механически. Не накручиваю ли я себя? Нет, похоже, не накручиваю, значит, действительно имеем странных «маму», «папу» и «брата». Пожалуй, я с ними жить не соглашусь, Алёнка мне всяко дороже всех. Папу и брата я уже похоронил, да и были они совсем другими, а маму я лично… Да и была моя мамочка совсем не такой… Может, они и Нефёдовы, да только совсем другие.

— Я думаю, мы с Алёнкой просто однофамильцы тем Нефёдовым, — сообщаю я Добродее. — Не могут они быть моими родными.