Ленинградцы - Владарг Дельсат

— И что, достаточно трижды повторить, и всё? — поражаюсь я этой новости.

— Трижды за час, — отвечает она мне. — И не просто повторить, а во дворце, значит, чтобы время подумать было.

— Знаешь… — я молчу, собираясь с мыслями, а затем начинаю рассказывать.

Я рассказываю об отце — каким он был, не как выглядел, а как говорил, действовал… Я рассказываю и плачу, потому что мне больно оттого, что папы больше не будет. Как он меня утешал, как учил быть сильным и ответственным, папу бы точно не сломали никакие «застенки», да и не за что его было, хотя в тридцать седьмом… Но я точно знаю — он бы не сломался. И Сашка — уверенный в себе, готовый помочь, поддержать, заступиться. Нынешний — не Сашка, хоть и зовут их одинаково.

— Я не смогу их принять, — объясняю я царевне. — Не они меня воспитывали, не они поддерживали, не они поднимали, когда я падал. Те, что сейчас, блёклые копии, я никогда не смогу почувствовать их родными.

— Ты прав, маленький лекарь, — вздыхает Добродея, утирая слёзы.

А вот теперь я говорю о маме. О самом святом, самом лучшем человеке в моей жизни. Показавшей мне, как надо любить и отдавать всю себя детям. Я рассказываю о её руках, о голосе, о ласке, вспоминая каждую проведённую с ней минуту, и царевна плачет. Алёнушка моя давно уже лежит с мокрыми глазами, а я всё говорю. В моём рассказе оживает мама, которая была для меня всем, но ещё… Она научила меня быть действительно педиатром. И — жить без неё. Она смогла научить меня этому, а за окном проходило тогда страшное время. На улице умирали люди, а мамочка находила для меня тепло, стараясь поделиться даже хлебом!

— Вот ты скажи мне, может ли быть княгиня моей мамой? — спрашиваю я царевну, не замечая повисшие в воздухе песочные часы яркого жёлтого цвета, в которых остаётся даже более половины.

Я понимаю, что это за часы — так, по-видимому, отсчитывается время, за которое я должен решить. Добродея просто плачет, не в силах ответить на мой вопрос, зато доченька моя очень хорошо знает ответ на него.

— Она совершенно точно не моя мама, может кому другому она и мать, но не мне, — вздыхаю я, ещё раз оценив то, что хочу сделать. — После произошедшего я никогда не смогу им всем доверять. Я не хочу, чтобы они были родными мне.

Тут раздаётся звон, песочные часы краснеют и исчезают, а Добродея утирает слёзы. Я не знаю, что это было и какие у сделанного мной последствия, но на душе становится теплее, как будто мамочка откуда-то сверху с улыбкой, как в детстве, смотрит на меня.

Я знаю, что поступаю правильно. Ведь именно этому учили нас с Сашкой родители — нет ничего дороже наших детей. И для меня дороже всех моя Алёнка, замершая сейчас в папиных объятиях. Моя лапонька, солнышко моё, смысл жизни. Я понимаю, что она меня спасла в холодном и голодном Ленинграде, подарив смысл жить, а вот понять, что малышка и есть смысл моей жизни, без родительского воспитания я и не смог бы, так что княгиня никогда не сможет стать моей мамой. Никогда.

Новые опекуны

— Так, — доносится от двери, на что Добродея сразу делает подчёркнуто-круглые глаза, — и как это называется?

— Ой, тётя Талита! — больше пищит, чем говорит царевна. — Он по праву, ты не думай! Вот чтоб мне мороженого больше не видеть!

— По праву, так по праву, — голос звучит миролюбиво, и в комнату входит… женщина.

Я смотрю на неё, отмечая не слишком высокий рост, какие-то совершенно волшебные глаза, но то, за что цепляется взгляд, — подвижные ушки на голове, очень похожие на кошачьи. Алёнка тоже замечает их, сразу же начиная улыбаться, я вижу это краем глаза.

Названная Талитой подходит к нам, лежащим на кровати, и вглядывается мне в глаза. Не знаю, что она там хочет увидеть, но сейчас в моей душе грусть о потерянных родителях. Не приму я княгиню, совсем не приму, пусть что угодно делают. В конце концов, царство по слухам большое, найдём, куда сбежать.

— Действительно по праву, — кивает царевна, а кем она ещё может быть? — Тогда так… Объявляю я временную опеку над тобой… А зовут их как?

— Папа и Алёнка! — звонко сообщает доченька, заставляя Талиту удивиться.

— Вот как, папа… — негромко говорит она. — А имя у папы есть?

— Григорий его зовут, тётя Талита, — реагирует Добродея. — Он лекарь из страшного времени, а ещё… Он не примет княгиню. После той семьи, что была у него… Его мама, она… она… как Милалика!

— Тогда беру тебя, Григорий, и тебя, Алёна, под опеку свою, — нараспев произносит Талита, — пока не сыщется та, что примет твоё сердце, лекарь.

— И что это значит? — не понимаю я.

— У вас есть дом, дети, — мягко говорит мне она. — Дом, где вы не чужие, не лишние, а важные. Если у вас появится кто-то, кто сможет вас понять, тогда…

— А если нет? — спокойно спрашиваю я, потому что отлично понимаю все то, о чём молчит Талита.

— Тогда мы с вами поговорим все вместе, всей семьёй, и, может быть, вы примете кого-нибудь из нас, — отвечает царевна.

Вот тут я замираю. Потому что сказанное… оно наше! Так могли бы сказать ленинградцы! Таким родным повеяло от этих слов, что я просто не выдерживаю, слёзы текут будто сами. А Талита садится рядом с нами и обнимает. Как я, оказывается, соскучился именно по тёплым объятиям. Она будто понимает нас с Алёнкой, но царевна же наверняка не видела, не чувствовала это, откуда она знает?

— Ага, уже успели, — в спальню входит царевна Милалика. — Молодцы!

— Что-то случилось? — с тревогой смотрит на царевну Талита.

Но я вижу в её взгляде не только тревогу, я вижу там любовь, буквально обожание. Для сидящей с нами царевны Милалика где-то на уровне божества. Так на родителей смотрят, на настоящих, правильных родителей, ну или на святых. Я понимаю: для Талиты самая старшая царевна почти божество. Значит, у неё есть причины относиться именно так.

— Ну, как тебе сказать… — вздыхает Милалика, а затем садится к нам, очень ласково улыбнувшись Алёнке. — Я-то думала сначала, что княгиня за старое взялась. Как Серёжа говорит: «Есть только два мнения — моё и неправильное».

— Бабушка, — подала голос Добродея, — их убить