Зараза, которую я ненавижу - Ксюша Иванова

— Не, ты не офигел, друг? Я ее обхаживаю уже два года! А он только неделю, как явился и заявы кидает! Такой простой!

— Её девочка, Роза, — моя дочь.

Золотарев давится дымом и, закашлявшись, пару минут приходит в себя.

Сигналит подъехавшее такси. Но он показывает ладонь с растопыренными пальцами, что, типа, пять минут подождать надо.

— Ну, вы, блять, даете. И когда только успели. И какого хрена вообще, разбежались тогда. А Илона? «Санта-барбара», блять! И не сказал же ничего.

— Я не думал, что встречу ее здесь. Мы жили вместе. Недолго. Потом разругались. Она вещи собрала и ушла. Я в рейс. Вернулся, стал искать. Не нашел. Я не знал, что у нее ребенок…

— А Илона?

— А что Илона. Я подал заяву на развод.

— А девчонка ее?

— А она подала заяву о том, что я ее пытался растлевать.

— Пиздец.

— Пиздец в том, что Миланка хочет эту заяву забрать, а Илона не позволяет.

— И что ты делать планируешь?

— Какой тут «планируешь»! Тут хоть бы не сесть…

— Ладно. Слушай. Ты, короче, извини за это… И перед Яськой извинюсь завтра. Чо поделаешь, если тут любовь…

Любовь? Ох, да с Яськой всё не так просто! Да и со мной в свете всей этой ситуации тоже не всё так просто.

Жмем руки друг другу, и Золотарев уезжает.

А я слоняюсь по офису, как дурак! И хочу уехать, но не могу.

Вхожу в старую часть здания, ту, где жила так называемая ведьма. Мне это помещение не кажется зловещим или страшным. Наоборот, здесь, скорее, горем всё пропитано и одиночеством, чем злобой и ненавистью.

Рискуя пропустить момент, когда Лава и Яська решат уйти по домам, прохожу по комнатам. На старой, советских времен, тумбочке вниз изображением лежит фотография в массивной деревянной рамке. Переворачиваю.

Там на стуле сидит мужчина в похожей на солдатскую гимнастерке, кирзовых сапогах с лихо закрученными франтовскими усиками. За его правым плечом стоит молодая красивая женщина в черном платье с белым кружевным воротничком. Волосы уложены в высокую прическу. И я бы сказал, что она слишком интеллигентна для него, слишком… из другого мира.

Он — этакий рабочий или солдат, решительный, за идею готовый жизнью пожертвовать, она — девушка из высшего общества, непонятным образом вдруг оказавшаяся за его спиной.

— Она сбежала из отцовского дома за ним, — оборачиваюсь. За моей спиной стоит Яська. — Во время революции. Отец был фабрикантом, она в гимназии училась. Они случайно познакомились. Полюбили друг друга. Она всё бросила и убежала. Отца расстреляли. Они поженились. А потом, во время гражданской войны, он погиб. Был расстрелян ее же братом, белым офицером. Она всю жизнь прожила одна. Ни разу больше не вышла замуж.

— Откуда знаешь?

— В тумбочке вырезка из газетной статьи лежит. В девяностые, когда уже СССР распался и к дореволюционному прошлому в стране изменилось отношение, к ней журналистка приходила. Ну, и потом вышла статья.

— Красивая история.

— А смысл ее в чем?

— В чем?

— В том, что любовь — зло. Она только испоганить человеческие жизни может, а счастья не дает.

— А может, смысл в том, что за те пару лет жизни с ним, она была так счастлива, что потом, за всю жизнь подобного встретить не смогла?

Мне хочется сказать этой дурочке, что на самом деле… Ну, ведь я чувствую это! На самом деле, за то недолгое время, проведенное с нею, я узнал, что такое любить и быть любимым! Ну, мне казалось, что это было взаимно. И больше никогда без нее не был так бесконечно счастлив, как в те дни.

Мне хочется сказать это. Но между нами столько всего сейчас — другие люди, ревность и боль, одиночество и обиды. И Илона. И ее дурацкое поведение. И ее обман.

— Никита, — произносит она, и я вижу, как дрожат ее губы, как на глазах появляются слезы. И я не хочу этого делать! Но не могу сопротивляться той силе, которая мощным магнитом тянет меня к ней! Шагаю навстречу и прижимаю ее к себе. — Прости меня.

Хочется пошутить о том, что я впервые в жизни вижу извиняющуюся Ясю, но… у меня самого перехватывает дыхание от происходящего, от ее близости, от того, что я понимаю — ведь еще не поздно, ведь еще всё можно изменить! Потому что мы оба живы… Потому что у нас дочь.

— И спасибо, что не отдал меня ему…

Зараза! Сама же виновата! Сама же его спровоцировала! Но… Я не говорю этого. Я боюсь разрушить вот эту нечаянную близость какими-то там словами.

— Поедешь со мной? — произношу внезапно севшим, хриплым голосом.

И она молча кивает в ответ.

31 глава. Еще не поздно

А мне вообще на хрен не нужен никто.

Бабы, они, существа крайне неблагодарные. И я больше не желаю от них зависеть. И вообще всё! ВСЁ, Воронец! Прекращай рефлексировать!

Вся устоявшаяся, спокойная жизнь кувырком пошла в тот момент, когда ты снова встретил эту ведьму!

Но… Почти все разъезжаются по домам. А я, как привязанный, сижу здесь. Потому что Зараза всё еще возится с фотозоной вместе с Лавандой.

Злюсь на себя. Еще больше злюсь на нее! Потому что сегодня Зараза спровоцировала Лёху, и заодно меня и, по сути, столкнула нас лбами.

— Никит, пошли, проводишь, — зовет Золотарев, с которым мы выпили мировую. — Такси подъезжает.

Вижу, как Зараза отвлекается и с беспокойством смотрит на нас.

Не бойся, больше на сегодня драки не планируются.

Выходим на крыльцо.

Он закуривает.

— А чо у вас с Яськой? Ты с чего вдруг влез?

Вздыхаю. Ну, что у меня с ней? Сам не знаю.

И, может, она реально хотела с Лёхой переспать? Я тогда какого хрена сорвался?

— Короче, Лёха, лучше не трогай ее. Иначе я за себя не отвечаю.

— Не, ты не офигел, друг? Я ее обхаживаю уже два года! А он только неделю, как явился и заявы кидает! Такой простой!

— Её девочка, Роза, — моя дочь.

Золотарев давится дымом и, закашлявшись, пару минут приходит в себя.

Сигналит подъехавшее такси. Но он показывает ладонь с растопыренными пальцами, что, типа, пять минут подождать надо.

— Ну, вы, блять, даете. И когда только успели. И какого хрена вообще, разбежались тогда. А Илона? «Санта-барбара», блять! И не сказал же ничего.

— Я не думал, что встречу ее здесь. Мы жили вместе. Недолго. Потом разругались. Она вещи