Внимание, разряд - Александра Сергеевна Седова

— Тебя саму осмотреть надо! — рявкает Миша.

Заталкивает меня в нашу машину скорой, ждёт Саньку, захлопывает дверь.

Помогает мне снять куртку, следом — кофту термобелья, напитавшуюся кровью.

Остаюсь в лифчике. Осматриваю порез сама.

— Жить будешь, — выдает опер. — Я боялся, что он тебя сильнее задел.

Действительно, ничего серьёзного.

Санька уже рядом с моим плечом суетится. В его глазах видно напряжение: руки немного дрожат, дыхание прерывистое.

— Сань, сначала обезболим, — говорю. — Лёгкий инъекционный лидокаин, маленькой дозой, чтобы кожа и мышцы расслабились.

Он берёт шприц, дрожащими руками вводит анестетик вокруг края раны. Видно, как волнуется, следит за каждой моей реакцией.

— Хорошо, маленькими порциями… — тихо бормочу, чтобы успокоить его. — Отлично, теперь немного подождем. — Комментирую, потому что только так еще могу оставаться в сознании и не уйти в отключку от пережитого шока.

После короткой паузы Санька аккуратно обрабатывает рану антисептиком. Нежно дует, чтобы не щипало.

— Давай аккуратно, — говорю тихо. — Края ровные, глубокого повреждения нет. Иглу бери атравматическую. Узловые, редкие. Не спеши.

Он кивает, сосредотачивается, как на экзамене. Руки дрожат, но слушаются.

Он накладывает первый шов, затем второй. Медленно, предельно внимательно, будто зашивает не плечо, а собственную вину за то, что не уберёг.

— Молодец, — выдыхаю. — Ещё один — и хватит.

— Рит, я пойду, меня ждут, — словно оправдываясь, говорит Миша, убедившись что со мной все хорошо. — Позвоню, как разберусь со всем этим дерьмом.

— Проследи за девчонкой, — прошу.

— Ты свою работу уже выполнила. Отдыхай. — Отдаёт указание и выходит из машины.

После возвращения на подстанцию нашу бригаду подвергли осмотру, настоятельно порекомендовали посетить психолога, после чего отправили по домам.

Работать дальше никто из нас не смог бы.

Я даже на такси потратилась — лишь бы скорее оказаться дома.

Выхожу из машины с жёлтыми шашечками и сворачиваю на детскую площадку.

Вечер. Все дети уже давно по домам, а подростки по подъездам кучкуются — холодно на улице.

Подхожу к качеле в виде большого плетёного ккруа, падаю на неё спиной.

Пытаюсь переварить всё произошедшее.

Но не выходит.

Меня словно размазали по мелкой тёрке.

Девочку жалко — до слёз.

Когда встречаешься лицом к лицу с таким ужасом, когда понимаешь, насколько это всё реально и близко, хочется самоуничтожиться. Стереть себя из этого мира.

Рядом со мной на качелю падает тяжёлое мужское тело в чёрной кожаной куртке.

— Что-то мне подсказывает, что ты не меня здесь ждёшь. — Повернув ко мне голову, Акмаль внимательно изучает моё лицо. Громко, тяжело вздыхает и возвращает взгляд в чёрное небо. — Когда ты плачешь, мне хочется убивать.

Поворачивается на бок, поднимается на локте, касается большим пальцем моей щеки, поддевает каплю слезы. Уносит её с моего лица, приглядывается, с ненавистью растирает пальцами и сжимает кулак.

— Поцелуй меня, — тихо, почти беззвучно.

Но он услышал.

Наклоняется ко мне.

Перед глазами замирает его лицо — внимательное, жестокое, до безумия красивое.

Всполохи пламени в его глазах реанимирует сердце. Оживляют умершие эмоции, заставляет чувствовать, желать, хотеть жить.

Склонившись ниже, он касается своими губами моих — осторожно, будто проверяя, изучая.

Меня ещё никогда так не изучали, как он.

Глава 15

Зимний мороз иглами вонзается в мокрые губы, добавляя остроты поцелуям.

Наши лица мокрые от дыхания, которое паром выходит изо рта и оседает на коже конденсатом.

Не помню, когда в последний раз целовалась на улице — ещё и зимой.

Морозная свежесть, его до безумия красивые нежные губы, кожаная куртка с запахом пороха, шея, пахнущая терпким горьким одеколоном.

Когда поцелуи становятся пыткой из-за невозможности продолжить, встаю с качели. Веду его за собой — в свою квартиру.

Проходим мимо его машины, мимо гелика с охраной, мимо четверых вооружённых громил у подъезда, которые идут за нами.

Надеюсь, ко мне домой они не сунутся.

К моему облегчению бандиты остаются в подъезде охранять мою дверь.

В прихожей скидываю куртку, снимаю толстые зимние рабочие штаны. По пути в комнату стягиваю через голову кровавую кофту, роняю на пол.

Акмаль идёт следом.

Слышу звон молнии на его куртке. Слышу, как она летит в сторону и приземляется на кресло у телевизора.

Оборачиваюсь. Хватаю его взгляд, удерживаю, замираю в ожидании.

— Это что? — скрипя зубами, рычит сквозь сжатую челюсть, касаясь подушечками пальцев моей руки у раны.

— Тяжёлая смена.

— Часто такие смены бывают? — смотрит на меня сверху вниз, придавливает тяжёлым взглядом, словно я провинилась и ему очень хочется наказать. Не пошло, не игриво, не даже в постели. А наказать — как наказывают родители, когда до смерти пугаются за своих детей, решивших поиграть со смертью.

С гневом, страхом, жестокостью.

— Редко. Но иногда случается, — не оправдываюсь, просто по факту.

Он проводит пальцами по моей руке, разгоняя по телу стаю мурашек.

— Не думала уйти со скорой?

— Нет, — отвечаю резко, чётко, даже грубо. Чтобы больше не возникало желания говорить на эту тему.

Он убирает пальцы от моей руки, отводит глаза от спортивного лифчика, цепляет меня взглядом, как на крючок, и медленно тянет, удерживая внимание.

Его руки касаются воротника чёрной рубашки, пальцы проходят по ткани и берутся за пуговицы.

С замиранием слежу, как пуговицы выскакивают из петель.

Акмаль резким движением закидывает верх рубашки за спину, обнажив сухие, рельефные плечи. Стягивает рукава.

— Боже… — на выдохе, шаря глазами по его телу, забитому татуировками. Больше рисунков привлекают шрамы, скрытые под ними.

Не тело — карта боли.

Он позволяет изучать себя, стойко ждёт, наблюдает, не дёргается.

Касаюсь пальцами отметины под правой грудью.

Пулевое.

Ещё одно — на плече.

Рассыпь от осколков — слева на животе.

Ножевое — справа в боку, самый большой шрам. Всадили нож в печень по рукоятку.

— Аппендицит, — шутливо усмехается.

Прибиваю его строгим взглядом в глаза.

— С другими это работало, — усмехается.

Глажу его плечи, плавно стекая ладонями по рукам, по чёрным рекам татуировок — до запястий.

Левая рука изрезана.

Попытка суицида.

Вскрывал себе вены. Судя по хорошо сформировавшемуся рубцу, предполагаю, что дело было в подростковом возрасте.

Поднимаю его руку, впиваюсь губами в запястье, словно хочу высосать из шрама причину его появления.

В его диких, властных глазах отражаются всполохи внутреннего огня. Между нами натягиваются невидимые нити — болезненные, сладкие, мучительные и до невозможности приятные.

Он гладит мою щёку этой рукой — как благодарность за теплоту и ласку.

А я до потери пульса хочу его целовать. Всего. Полностью.

Хочу, чтобы все рецепторы на языке забились от горечи его одеколона. Чтобы губы пропитались вкусом его кожи.

Опасный. Неправильный.