Княгиня-служанка. Берегиня рода - Дия Семина

баня на первом этаже рядом с прачечной. Женская левая, мужская правая, да сама увидишь, где мужики, где бабы моются. Наша трапезная тоже на первом этаже в твоей комнате посуда есть, можешь с ней ходить за едой, а можешь и общей пользоваться. Обед через час. Ужин с семи до восьми, завтрак с шести до семи, всё по колокольному звону. В остальное время на столе стоит самовар и есть сушки, сухарики. Вот твоя коморка, но после её посмотришь, сейчас пошли, отведу тебя к Домне и забуду. А то свалилась на мою голову.

Она провела меня по тёмному коридору, показывая всё, что нужно знать для жизни, но дверь в коморку открыть не позволила.

Ужасно, что я только появилась здесь, а она и ей подобные уже навесили на меня клеймо. Да поди ещё какой-то деве из дворянской свиты шепнут, что я перед Григорием кручу хвостом, как последняя девка.

Не успела начать работу, не успела поселиться, как получила первую острую шпильку. И отмыться или переубедить кого-то, что я не такая — невозможно. Про немую можно говорить что угодно.

Мы спустились на этаж ниже. Я так и таскаю с собой большой узел с вещами. Степанида первая вошла в другой просторный цех, бесцеремонно наклонилась в миниатюрной женщине, сидящей за большими пяльцами, и начала шептать на ухо, поглядывая и кивая в мою сторону.

— Немая?

— Да, но грамотная, поосторожнее с ней, доносить точно буде своему полюбовнику. Говорит, что вышивать умеет. Мой тебе, Домна Пантелеевна, совет, посади её от греха куда подальше, дай большую работу и забудь.

Домна тяжело вздохнула. Видно, что она не такая пакостная натура, как Степанида, но всё же к совету ключницы прислушалась.

— Посажу, но надо бы посмотреть, на что она способная, большую работу дать просто, а ежели она её испортит, то отвечать мне?

— Ой, Домнушка! Я тебя предупредила, поосторожнее с ней, а там сама решай. Мне ни она, ни её горести неинтересны. Всё пойду, а то давно пора горничных пристроить. Только порядки в прачечной навела. Так, теперь вот остальное…

Степанида подняла голову и прошла мимо меня, как королевна, перед батрачкой. С этого момента я стала проблемой Домны, с другой стороны, я даже обрадовалась этому. Показалось, что в швейном цеху женщины поспокойнее, да и тише.

— Ну, показывай, что умеешь?

Она не собирается мне ничего давать, думала, что я свою работу принесла, а у меня нет. Пришлось быстро пристроиться на лавке, достать свои пяльцы, свой же небольшой отрез ткани вставить, выбрать новые нитки и начать вышивать. Молясь, только бы не забыться и не показать свою странную способность к магическому рукоделию.

Глава 17

— Пристроил девицу? — князь уже в седле, и ждёт, когда Григорий отвяжет своего буланого коня от коновязи.

— Да, но неспокойно мне. Сейчас отъедем, и я вам кое-что покажу…

Конный отряд довольно быстро выехал за ворота крепости, и пока дорога спокойная, без привычной суеты, Горячев достал из-за пазухи небольшой серый листок бумаги, сложенный вчетверо, развернул и протянул князю.

— Вот. Это всё только что Василиса написала. Вас это не удивляет? Если отбросить моё к ней доброе отношение, и назвать происходящее своими именами, то она самая последняя батрачка, не удивлюсь, если сегодня узнаю, что она рабыня подлого семейства. А сбежала потому, что её прекрасную косу хотели под корень остричь, да своим невестам вплести на смотрины. Это я к тому, что такая дева — вот так писать ровненько и красиво, да и грамотно не сможет. Это же годы науки. Годы! Непростая она, Василиса, видать, что одарённая. Но не юродивая, и не блаженная. Разумная очень, и не кажется ли вам странным, что она только сейчас такой стала. И больше скажу, такая разумная дева, да грамотная, не стала бы терпеть издевательства. Я её в день похорон встретил на дороге, это сейчас она отмылась да приоделась. А до этого была в лохмотьях, какими и срам уже прикрыть невозможно. Из жалости окрикнул, она мне и ответила, очень складно. Ну я подумал, что она дочь какого-то ссыльного или знатного преступника, может, пешком от ссылки сородича добиралась к вам челом бить. А оно вон как всё вывернулось…

Красноречие Горячева иссякло, и он теперь внимательно следит за тем, как князь трижды перечитал записку. Её и читать не надо, только взглянуть, чтобы признать красивый почерк жены, если, конечно, снова морок не подействовал. Ведь если личико Софьи невозможно вспомнить, то и с почерком можно ошибиться.

Вдруг вслух произнёс свои мысли:

— Ошибиться можно, ежели на память надеяться. Но у нас есть документы, написанные рукой Софьи, эти записки нужно сравнить, тогда ошибки быть не может, но твоя мысль, что эта дева — дочь ссыльного преступника и из знатных тоже имеет право на проверку, про связь Василисы с Софьей ещё и у какого-то знающего да одарённого бы спросить.

— И то дело! Князь! Уф, рад я, что вы не отмахнулись. След княгини на ней есть, но очень уж сильный, — Григорий хотел было и прямо сказать, уж не сама ли Софья в новом теле объявилась, но посчитал сие предположение крамолой недозволенной. Если сам князь сделает предположение, тогда ещё можно открыть рот и высказаться.

Князь в раздумьях погладил бороду, поднял голову и посмотрел вдаль, словно в кучевых облаках решил найти ответы на непростые вопросы, но там их нет. И спрашивать нужно только сердце, а оно пока молчит.

— Скоро матушка Софьи приедет во дворец, тяжко ей будет, но пусть взглянет на Василису, если на меня морок наведён и отворот от жены, а я такое допускаю и даже чую, потому моё свидетельство нельзя принять в расчёт. На материнское сердце такая пакость вряд ли повлияет. Псы чуют лучше людей, так вот, Гром псина здоровая и злая, натасканная на охрану от попрошаек, Василисе руку облизал, признал. Так что я сам в великих сомнениях, нужно собрать все до единой подсказки.

Горячев притормозил своего коня, и князь тоже остановился, рукой показал охранникам отъехать подальше. Пришло время для очень непростых вопросов.

— Михаил Васильевич, а что, если магическим способом, о каком нам неведомо, кто-то специально переместил душу Софьи и лишил голоса? Знаете, как наказание, чтобы видела вас, сына, всё про себя помнила и страдала, не имея возможности слова молвить. Это крайне жестоко…

Князь побледнел в тот момент, когда ужасная суть достигла