Я влюбилась не в того отца - Ауриния Лавр

Последняя фраза вырвалась почти с отчаянием. Я не смогла сдержать улыбку. Представить этого сурового гиганта, возящегося с тестом и кремом, было одновременно трогательно и смешно.

— Тима хочет? — уточнила я, хотя уже знала ответ.

— Да, — кивнул Иван, и его уши, как я и ожидала, покраснели. — Тима. Он очень просил.

«И ты тоже», — пронеслось у меня в голове, но я не стала озвучивать.

— Конечно, приду, — сказала я. — Во сколько?

Он назвал время, кивнул еще раз, резко развернулся и ушел, словно боялся, что я передумаю.

Квартира Ивана оказалась такой же, как он сам: строгой, функциональной, без лишних деталей. Светлые стены, минимум мебели, никаких безделушек. Но в гостиной стояла огромная коробка с лего, а на полке — ряд пластилиновых фигурок, явно работы Тимки. И комната мальчика была полной противоположностью — яркая, заваленная игрушками, рисунками и книжками. Здесь жила душа этого дома.

Процесс приготовления торта стал комедией ошибок. Иван, с лицом полководца, ведущего войска в безнадежный бой, читал рецепт на планшете. Я взбивала крем. Тима, обвешанный фартуком до пят, «помогал» нам обоим, рассыпая муку и облизывая ложки.

— Дядя Ваня, ты неправильно! — кричал он, когда Иван пытался отделить яичные белки от желтков и у него получалась однородная масса. — Нужно аккуратнее!

— Я аккуратен, — рычал Иван, но в его интонации не было злости, только концентрация.

— Давай я, — предложила я, видя его мучения.

— Нет, — упрямо сказал он. — Я справлюсь. Я должен.

И справился. Пусть торт вышел немного кривым, пусть крем лег неровно, но он был сделан его руками. И когда мы зажгли свечи, и Тима, зажмурившись, задувал их, я видела лицо Ивана. На нем была такая мягкая, такая беззащитная нежность, что у меня перехватило дыхание. В этот момент он не был ни грубым, ни закрытым. Он был просто счастливым.

После торта, когда Тимка, наевшись сладкого и устав от впечатлений, уснул перед телевизором, мы остались на кухне вдвоем. Тишина была не неловкой, а уютной. Мы пили чай и смотрели на спящего ребенка.

— Спасибо, — сказал Иван тихо. — Вы… сделали этот день особенным. Для него.

— И для вас? — рискнула я спросить.

Он посмотрел на меня, и в его глазах было что-то новое. Что-то теплое и открытое.

— И для меня, — признался он. — Я… не помню, когда последний раз так… просто. Без всего этого.

Он махнул рукой, словно отмахиваясь от груза проблем, который всегда таскал за собой.

— Вы заслуживаете простых радостей, — сказала я.

— Не знаю, что это такое, — честно ответил он. — Всегда есть что-то, что нужно решить, исправить, проконтролировать.

— А сегодня можно не контролировать, — улыбнулась я. — Сегодня просто день рождения.

Он кивнул, и уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.

— Да. Просто день рождения.

Когда я собиралась уходить, он помог мне надеть пальто. Его руки на моих плечах были большими, теплыми. Он стоял сзади, и я чувствовала его близость, его дыхание у меня над головой.

— Алиса, — произнес он мое имя без отчества. Впервые. Голос его звучал низко, чуть хрипло.

Я обернулась. Мы стояли очень близко. В прихожей было темно, только свет из кухни падал косыми лучами.

— Спасибо, что пришли, — повторил он, глядя мне прямо в глаза.

И наклонился. Быстро, почти нерешительно. Его губы коснулись моей щеки — сухие, теплые, неуверенные. Это был не поцелуй. Это было прикосновение. Жест. Но от него по всему телу пробежали мурашки.

Он отстранился так же быстро, как и наклонился, и отвернулся, чтобы открыть дверь.

— Завтра позвоню, — бросил он в пространство. — Насчет… насчет того, о чем вы писали. Про помощь.

— Хорошо, — прошептала я, выходя на лестничную площадку. — Спокойной ночи, Иван.

— Спокойной, Алиса.

Я шла домой, прикасаясь пальцами к тому месту на щеке, где осталось ощущение его губ. Это было ничего. Почти ничего. Но это было все. Первый шаг через пропасть, которая разделяла нас все эти месяцы. И я поняла, что хочу сделать следующий. Страшно, неуверенно, но хочу.

Глава 32. Ночной разговор

Иван позвонил на следующий день вечером. Не писал, а именно позвонил.

— Алло, — его голос в трубке звучал еще более низко, чем в жизни.

— Привет, — сказала я, и от того, что сказала «привет», а не «здравствуйте», стало тепло внутри.

— Ты свободна? — спросил он. Просто «ты». Без церемоний.

— Да.

— Можно я подъеду? Нужно поговорить. И… насчет твоей просьбы. Про помощь.

Через двадцать минут он стоял на моем пороге. В джинсах и темном свитере, без пальто, хотя на улице был мороз. Выглядел уставшим, но собранным.

— Проходи, — я пропустила его внутрь.

Он вошел, огляделся — бегло, по-военному, — и сел на край дивана, как будто готовый в любой момент вскочить.

— Ирина звонила? — спросил он без предисловий.

— Да. Встречаемся завтра. Она сказала, что Артем что-то затевает. Что-то связанное с Варей и… со мной.

Иван кивнул, сжав челюсть.

— Я навел справки. Он подал на развод. По-настоящему.

Я остолбенела.

— Что? Но… почему сейчас?

— Потому что ты вышла из-под контроля, — холодно констатировал Иван. — Ты перестала быть полезным свидетелем. Стала угрозой. Теперь ему нужно создать новую картину для суда: «Бывшая воспитательница, которая оклеветала меня из мести, когда я отказался от ее ухаживаний». А новая женщина, скорее всего, уже найдена. Репетитор по музыке или что-то в этом роде.

От его слов стало физически плохо. Это было настолько цинично, настолько расчетливо, что не оставляло сомнений.

— Что мне делать? — спросила я, и голос дрогнул.

— Ничего, — сказал Иван. — Ничего не делать. Не встречаться с ним, не разговаривать, не отвечать на сообщения. Все общение — через адвоката. У тебя он есть?

Я покачала головой.

— Будет, — пообещал он. — Я знаю человека. Хорошего. Он поможет.

— Иван, я не могу… Я не могу принять от тебя такую помощь, — попыталась я возразить. — Ты и так уже столько…

— Молчи, — мягко, но твердо прервал он. — Ты помогала Тимке. Теперь моя очередь.

Он сказал это так просто, как будто речь шла о том, чтобы передать соль за столом. Не о деньгах, не о связях, а о естественном порядке вещей.

— Спасибо, — прошептала я.

— Не за что.

Мы помолчали. Напряжение первых минут постепенно спадало. Он развалился на диване чуть свободнее, провел рукой по лицу.

— Устал? — спросила я.

— Да, — признался он. — Всегда устал. Но сегодня… меньше.

— Почему?

— Потому что здесь тихо, — он посмотрел на меня. — И не нужно притворяться.

Эти слова ранили и лечили одновременно. Потому что я понимала —