Врачебные хлопоты сударыни-попаданки - Ри Даль

горя нетерпением поделиться, — теперь же информация выдавалась ровно в той мере, в какой её сочли необходимым сообщить. Меня на эту встречу не берут. Я сказала себе это коротко и без лишней горечи, хотя горечь всё же была — тихая, привычная, как хроническая боль.

— Понятно, — сказала я. — Желаю вам удачи.

Полина ничего не ответила, только слегка опустила ресницы.

Я снова взяла письмо, повертела в пальцах. Читать при ней мне что-то мешало — не то стыд, не то нежелание делиться. Но Полина вновь сама прервала молчание:

— А ты чем сегодня займёшься? Снова пойдёшь к Достоевскому?

Слова прозвучали легко. Почти небрежно. Но я хорошо знала эту лёгкость — за ней скрывалась сжатая пружина, готовая распрямиться в любой момент.

Жар поднялся у меня к щекам. Я взяла чашку обеими руками, прижала к губам, точно укрылась за ней, как за щитом, и только потом ответила:

— Ты так говоришь, будто я к нему каждый день хожу.

— А что, разве нет?

Полина смотрела на меня прямо, без улыбки. В её взгляде не было злости — только та тихая, измученная твёрдость, которая хуже злости, потому что против неё не возразишь и не оправдаешься.

Я поставила чашку на стол. Вздохнула и посмотрела на неё в ответ — так же прямо.

— Нет, неправда. Согласна, в последнее время мы видимся довольно часто. Но не каждый день. К тому же... ты ведь слышала, Поля? Мария Дмитриевна совсем плоха. Ему сейчас не до того. Она слегла, и говорят, что в любой момент может случиться непоправимое.

Полина ответила не сразу. Помолчала — секунду, две — и произнесла, глядя в свою чашку:

— Это непоправимое давно уже должно было случиться.

Я вспыхнула.

— Как ты так можешь, Поля? Это жестоко. Ты как будто рада её возможной смерти.

— А ты как будто нет.

Слова упали — коротко, без выражения, точно камень в воду. Я открыла рот, чтобы возразить, и почувствовала, как что-то обрывается у меня внутри.

— Конечно нет, — сказала я. — Мне жаль Марию Дмитриевну. Мне безумно жаль её.

— Правда?

Полина подняла на меня взгляд — медленно, спокойно, с той невыносимой ясностью, которая бывает у человека, утратившего иллюзии.

— Раз тебе так её жаль, — произнесла сестра тихо и отчётливо, — что ж ты сама, в первых рядах, не кинулась её лечить, а? Ты же врач, Надя.

Тишина.

Я сидела, и земля уходила у меня из-под ног — медленно, неотвратимо, как лёд по весне. Потому что Полина была права. Совершенно, беспощадно права — и эта правота жгла меня с такою силой, что я не нашла слов.

Ведь ни разу — ни единого разу — мне не пришла в голову эта мысль. Я говорила, что переживаю. Говорила, что сочувствую Фёдору Михайловичу. Говорила, как мне жаль его умирающей женщины. И всё это было правдой — или казалось правдой. Но при этом я ни на мгновение не подумала о том, чтобы прийти к Марии Дмитриевне как врач, осмотреть её, предложить своё знание, свою помощь. Ни на мгновение. Ни разу.

Что же это тогда такое — моё сочувствие? Слова. Пустые, красивые слова, за которыми нет ничего, кроме ощущения собственного благородства.

Или нет? Нет, что-то же было в душе... Но что? Что именно? Клубок — запутанный, противоречивый, жестокий. Точь-в-точь как у тех самых персонажей, которых Фёдор Михайлович разбирал со мной вечерами во время наши бесконечных бесед. Сплошная Достоевщина... Ирония судьбы была так остра, что мне осталось только горько усмехнуться про себя.

— Я почти ничего не понимаю в инфекционных заболеваниях, — сказала я наконец, чувствуя, как жалко звучат собственные слова. — Чахотка — это совсем не мой профиль. Вот если бы у неё по-женски случились какие-то...

— Можешь не оправдываться, — перебила Полина. — Не передо мной. Я всё понимаю.

В её голосе не было торжества. Не было и злорадства. Было только усталое, тихое понимание — то самое, которое хуже любого упрёка.

Щёки мои пылали. Я чувствовала стыд — острый, едкий, многослойный, как всегда бывает, когда стыдишься одновременно нескольких вещей и не можешь разобрать, которая из них жжёт сильнее.

— Ты стала такой жёсткой, Поля, — вырвалось у меня. — Такой бессердечной, такой...

— Инфернальной, — подсказала Апполинария.

Я умолкла. Посмотрела на неё с удивлением: откуда это слово? Оно прозвучало слишком точно, слишком намеренно.

Полина скинула брови с лёгкой усмешкой, в которой была и гордость, и боль, и нечто такое, чего я не могла назвать.

— Да. Он меня так называл. Инфернальная женщина. И я, представь себе, этим очень гордилась.

Она смотрела на меня прямо и без смягчений — дерзко, открыто, с каким-то вызовом человека, который уже прошёл сквозь огонь и знает, что горит он вовсе не так, как думают другие. Потом опустила взгляд, и в этой паузе между нами как будто зазвенело что-то незримое — натянутая струна, которая вот-вот лопнет.

И в это самое мгновение снова раздался звон колокольчика из прихожей.

——————

Дорогие читатели!

СЕГОДНЯ, 21 МАЯ, ДЕЙСТВУЕТ СКИДКА НА КНИГУ!

Александра Каплунова

"Целитель для сирот. Приют на пограничье"

https:// /shrt/OtN0

Глава 27

Лаврецкий вошёл в прихожую, стряхивая снег с дорогого пальто, и сразу заполнил собою всё небольшое пространство — высокий, уверенный, с тем особенным лоском светского человека, который не теряется даже в скромной квартире двух сестёр-радикалок. Полина встретила его у дверей. Я видела, как он склонился к её руке чуть дольше обычного, как задержал её пальцы в своих, а она — она ответила ему лёгким, почти отсутствующим кивком, но не отняла руки сразу. В этом коротком жесте, в том, как он посмотрел на неё, было что-то новое, едва уловимое, но для меня, уже научившейся читать между строк их отношений, — очевидное.

Что-то изменилось.

— Надежда Прокофьевна, — обратился ко мне Лаврецкий с любезной улыбкой, едва заметив меня в дверях кухни. — Как замечательно, что я застал и вас дома. Полина говорила, что вас нынче поймать почти невозможно — всё в делах, в хлопотах.

Слова были произнесены вполне доброжелательно, даже с ноткой восхищения, однако я почувствовала в них лёгкий, почти невесомый укол. Камешек в мой огород. Я улыбнулась в ответ как можно спокойнее.

— Вениамин Адольфович, я тоже очень рада вас видеть. Вы всегда приносите с собой либо добрые вести, либо… интересные разговоры.

Он коротко рассмеялся, но глаза его остались серьёзными.

— На сей раз, смею надеяться, исключительно добрые. Я пришёл сообщить, что Главный медицинский совет наконец-то готов