Развод с генералом драконов. Ты не достоин быть отцом тройни - Леона Браун

— кулак впечатывается в скулу, голова мужа мотнулась в сторону. Но драконья реакция берёт своё — через секунду они уже сцепились, рычат, бьют, крушат всё вокруг.

Курсанты шарахаются в стороны. Кто-то вскрикивает. Капитаны пытаются подбежать, разнять, но куда там — два разъярённых дракона в человеческой ипостаси всё равно опаснее урагана.

— Хватит! — кричу я, но меня не слышат.

Эйнар заносит кулак для нового удара. Аэрон блокирует, отвечает. Губа кронпринца рассечена, по подбородку течёт кровь. У мужа тоже — скула горит синяком, из разбитой брови сочится алая струйка.

Они дерутся всерьёз. Не на жизнь, а на смерть? Нет, скорее на принцип. Но силы вкладывают такие, будто враги заклятые.

— ХВАТИТ! — кричу я изо всех сил, вкладывая в голос остатки магии, чтобы он пробил пелену ярости.

Замирают оба. Поворачиваются ко мне.

Я стою, покачиваясь, держась за стену ангара. В глазах темнеет, но я не позволяю себе упасть. Смотрю на них — двух сильнейших драконов империи, которые ведут себя как малые дети.

— Вы что творите? — голос срывается, но я продолжаю. — Какой пример вы подаёте?! На вас ученики смотрят! Курсанты! Капитаны! Вам не стыдно?!

Тишину нарушает только тяжёлое дыхание дерущихся.

А потом я слышу шёпот за спиной. Курсанты переглядываются, перешёптываются:

— Кронпринц на генерала напал...

— Из-за его жены, слышали? Вступился...

— Неужели между ними что-то есть?

— Типун тебе на язык, это же супруга учителя...

— А чего тогда он так рвётся?

Слова впиваются в сердце острыми иглами. Мне всё равно, что говорят. Но я вижу, что Аэрон слышит это. Что его глаза темнеют.

Эйнару же действительно всё равно. Он даже не смотрит в сторону шепчущихся. Он смотрит на меня. Он кронпринц... его слухи никак не тронут. Посудачат немного и всё, но я... я замужняя женщина. Мне нельзя.

Однако в его взгляде столько боли, столько нежности, столько отчаяния, что у меня перехватывает дыхание. Он не скрывает. Не может скрыть. И это видно всем.

Он подходит ко мне — медленно, осторожно, будто к раненой птице. Останавливается в шаге. Смотрит в глаза. Кровь с его разбитой губы капает на землю, но он не замечает.

Я смотрю на эту кровь. И во мне поднимается дикое, невозможное желание — протянуть руку, стереть эту каплю, коснуться его, утешить. Сделать хоть что-то, чтобы убрать эту боль из его глаз.

Я почти тянусь. Почти.

Но останавливаю себя в последний момент. Нельзя. При муже. При всех.

Напряжение между нами такое густое, что его можно резать ножом. Воздух искрит от недосказанности, от запретных чувств, от того, что никогда не случится.

Аэрон замечает это. Конечно, замечает. Он медленно подходит к нам, останавливается рядом с Эйнаром. Смотрит на меня, на него, снова на меня.

— Эйнар, — голос его звучит глухо, примирённо. — Прости. Моя ошибка. Сам виноват. Не подумал о ней. Плохой я муж.

Слова падают в тишину, как камни в воду. Признание? Оправдание? Попытка сгладить напряжение?

Эйнар молчит. Только сжимает кулаки так, что костяшки белеют.

— А ну, разошлись! — рявкает Аэрон на столпившихся курсантов. — Нечего глазеть! Помогите раненым, остальным — продолжить тренировки!

Толпа неохотно расходится, но взгляды всё равно то и дело возвращаются к нам.

Аэрон подхватывает меня на руки. Резко, собственнически. Его хватка жёсткая, почти грубая. И я чувствую — это не забота. Это демонстрация. «Смотрите все — она моя. Я её уношу. А ты, Эйнар, остаёшься здесь ни с чем».

Он несёт меня к экипажу, а я смотрю поверх его плеча.

Эйнар стоит на том же месте. Неподвижный, как статуя. Руки сжаты в кулаки, костяшки побелели, на скулах ходят желваки. Глаза — небесные, полные такой муки, что у меня сердце разрывается. Он смотрит на меня. Только на меня.

И в этом взгляде — всё. Вся боль, которую он не имеет права выразить. Вся тревога, которую не может показать. Всё отчаяние от того, что я ухожу в чужих руках.

Я смотрю на него, пока он не исчезает из вида. А потом закрываю глаза.

Потому что внутри, в самой глубине души, я чувствую то же самое.

Трещина в наших отношениях с Аэроном стала шире и больше.

И я не знаю, можно ли её убрать. Или уже слишком поздно.

Глава 21

Эйнар

Я смотрю, как Аэрон уносит её на руках.

Она прижимается к его груди — такая маленькая, хрупкая, почти невесомая. Её рыжие волосы рассыпались по плечам, голова безвольно склонилась, глаза закрыты. Она даже не смотрит в мою сторону. Не может. Не хочет. Или просто сил нет?

Внутри закипает что-то тёмное, тягучее, горячее. Желание. Нет — не просто желание. Потребность. Дикая, первобытная, неконтролируемая. Рвануться вперёд, вырвать её из рук этого... этого...

Я даже мысленно не могу назвать его мужем. Не после того, что видел. Не после того, как он использовал её как инструмент. Как расходный материал. Как вещь, которую можно бросить в топку, лишь бы его ученики — да, важные, да, ценные — выжили.

А она? Она что, не заслуживает жизни? Не заслуживает заботы? Не заслуживает того, чтобы кто-то думал о ней прежде всего?

Ярость пульсирует в висках, застилает глаза красной пеленой. Кулаки сжаты так, что ногти впиваются в ладони, но боли я не чувствую. Только это жгучее, всепоглощающее пламя внутри. Пламя, которое с каждым мгновением, с каждым шагом Аэрона, уносящего её прочь, разгорается всё сильнее.

Она не просто пациентка. Не просто жена моего наставника. Не просто красивая эльфийка, которую я случайно спас.

Она — моя.

Я не знаю, когда началось моё столь сильное безумие. Может, в тот момент, когда впервые увидел её на приёме во дворце — скромную, но гордую, с улыбкой, которая освещала всё вокруг ярче любого магического света. Может, когда она говорила со мной о чём-то незначительном, а я поймал себя на том, что готов слушать её вечность. Может, сегодня, когда почувствовал её боль сквозь пространство, когда рванул в её сон, когда её пальцы коснулись кисточки моего хвоста, и мир взорвался миллионом искр.

Но одно я знаю точно: сейчас, глядя, как она исчезает, я готов уничтожить всё на своём пути. Готов сжечь дотла этот полигон, эту академию, этот чёртов город, лишь бы она была в безопасности. Лишь бы с ней всё было хорошо.

А с ней не всё хорошо.

Я видел её лицо, когда она поднималась с колен после того, как вылечила его учеников. Бледное,