(де) Фиктивный алхимик для лаборантки - Лора Импульс

и, отчасти, они правы. Внутри меня словно горит живой огонь. И есть факторы, которые заставляют его рваться наружу. Если это происходит… я сам себе не хозяин.

Слова будто остались висеть в воздухе, тягучие и обжигающие, как запах грозы перед ливнем.

— Например? — выдохнула я.

Он чуть скривился.

— Продолжительная гроза. Шум, запах озона… это один из сильнейших таких факторов.

Я моргнула в сомнении.

— Я… я-то боялась, что это ты её вызываешь.

В его глазах мелькнуло что-то похожее на боль, но ироничная тень усмешки всё же тронула уголки губ.

— Нет. Это буря вызывает меня.

Мурашки побежали по спине от этих слов.

— Поэтому ты сказал, что убьешь меня? — спросила я, чувствуя, как ладони становятся влажными.

Он кивнул, движение резкое, но честное.

— Да, я не угрожал, я предупреждал об опасности. Мне проще выгнать всех, чем рисковать, что кто-то попадёт под руку. Особенно, если и кроме погоды сыграло что-то ещё и я понимаю, что скоро оно меня накроет.

Я сглотнула, пытаясь осознать услышанное.

— Ты… правда стараешься это сдерживать?

На его лице мелькнула тень усталой усмешки.

— Каждый день. Всю жизнь. Но это как пытаться удержать бурю в горсти. Потому, если я говорю уходить, не выясняй почему, не продолжай наш спор, просто уходи, но... — он запнулся.

— Но не на десять миль? — предположила я.

— Да, побудь где-то в другом крыле или в беседке, а мне просто дай время...

Я кивнула. Внутри всё ещё клубилось смешанное чувство — страх, злость и странное, тёплое понимание.

— Договорились, — сказала я, и на удивление самой себе голос прозвучал твёрдо.

Мы замолчали, и в этой тишине что-то изменилось. Тяжесть, висевшая над столом растворилась, словно дым. Каэр сел напротив, чуть откинулся на спинку стула. Казалось, он наконец позволил себе просто… выдохнуть.

Я взяла вилку, но есть всё равно не хотелось. Вместо этого я украдкой наблюдала за ним — за тем, как напряжение медленно уходит из его плеч, как взгляд перестаёт быть хищным и становится… почти человеческим.

Некоторое время мы ели молча. Стук столовых приборов звучал странно умиротворяюще. И в этой тишине я вдруг поймала себя на том, что впервые за все дни, проведённые в этом доме, не чувствую, что нахожусь на пороховой бочке.

Где-то за окнами мир постепенно погружался в сумерки, тёплый свет ламп создавал уютный островок посреди темноты, и даже тот факт, что напротив сидел человек — нет, существо, которое вчера пугало меня до дрожи, — перестал казаться таким уж страшным.

32. Музейный экспонат

После ужина Каэр проводил меня до комнаты — на удивление спокойно, без привычной резкости.

— Отдыхай, — только и сказал он, задержав взгляд чуть дольше, чем обычно.

И я уловила в этом не распоряжение, а скорее заботу.

Оставшись одна, я долго не могла уснуть.

Тишина дома звенела, и казалось, что я слышу даже, как ветер цепляется за ставни.

Мысли крутились вокруг его признания:

«если сорвусь — уходи»

.

Это было не похоже на угрозу — скорее на предупреждение. Или даже признание собственной слабости.

Как будто он хотел не напугать, а защитить.

И впервые я почувствовала, что Каэр… одинок.

Настолько, что даже свой гнев переживает один, запираясь от всего мира.

Я вспомнила, как он стоял в холле, сдержанный, почти спокойный — и как вдруг в нём проступила уязвимость, от которой у меня сжалось сердце.

«Не совсем человек». «Живой огонь внутри».

А я ведь действительно боялась, что он и есть причина грозы… и, что странно, эта мысль сейчас меня не пугала.

Заснула я только под утро, убаюканная шумом далёких ночных насекомых и едва заметным запахом дождя, который всё ещё висел в воздухе.

Утро было ясным и прозрачным — легкий ночной дождь смыл всю пыль и тяжесть вчерашнего дня.

Я спустилась в столовую, а оттуда приятный аромат привёл меня на кухню. Первым делом я заметила корзину с продуктами — должно быть, ранним утром заезжал поставщик из деревни. Свежие булки, пахнущие маслом, и кувшин ещё тёплого молока стояли на столе, будто приглашая сесть.

Каэр стоял у окна, в простом жилете, и смотрел во двор.

— Доброе утро, — тихо сказала я.

Он обернулся, коротко кивнул и, указав на стол, произнёс:

— В столовую пойдём? Или тут позавтракаем?

— Можно и тут, — улыбнулась я.

Я села, взяла булку — тесто ещё тянулось, обжигая пальцы паром.

Кусочек показался особенно вкусным после вчерашних бурь.

Каэр тоже сел, налил себе молока, молча протянул мне кружку.

Я кивнула в благодарность, сделала глоток — молоко было чуть сладкое, и почему-то это простое ощущение согревало куда сильнее, чем камин.

Мы ели почти молча. Но молчание было уже не тяжёлым, не колючим — просто тихим, утренним. Я украдкой взглянула на Каэра — его лицо не казалось таким мрачным, как обычно. Похоже, ночь действительно смыла вчерашний гнев.

Он отставил кружку, замер, словно прислушиваясь к чему-то далёкому, и медленно сказал:

— Кажется, телеграмма пришла.

Сердце у меня неприятно кольнуло — за последнее время телеграммы редко приносили хорошие новости, и я вдруг почувствовала, как ладони становятся влажными.

— Надо же, я ничего не слышала, — осторожно произнесла я. — Как ты понял?

Каэр бросил на меня короткий, чуть рассеянный взгляд:

— Я чувствую электричество. — В его голосе не было ни тени шутки.

Он поднялся и вышел в холл быстрым шагом, не обернувшись.

Я медлила, глядя на ещё тёплые булки, а потом последовала за ним — уж очень хотелось знать, что там.

Я выглянула в холл, но шаги Каэра уже стихли — он уже ушёл в кабинет или в лабораторию, и я осталась одна.

Мои глаза сами собой остановились на том самом портрете, о котором говорил Телегон.

Я подошла ближе, задержав дыхание.

Да, это был он — чуть моложе, но не настолько, чтобы портрет выглядел древней реликвией.

И всё же что-то в одежде — высокий ворот, вышивка золотой нитью, странный фасон сюртука — явно намекало на иную эпоху.

Я прикусила губу: что это, просто художественный вымысел, или он действительно мог позировать сто лет назад?

Мысль показалась абсурдной, но я не смогла оторваться.

Тень, падавшая на полотно, казалась почти живой, будто портретный Каэр наблюдает за мной в ответ.

И только когда почувствовала, как спина покрывается лёгкими мурашками, я поняла — я уже не одна.

Обернувшись, увидела, что Каэр стоит в дверях, опершись плечом о косяк.

В руках — лента телеграммы, но взгляд был устремлён на